Здравствуй

      Над городом плыли облака, покрывалом застилая небо. В дрёму погрузились дома, затихли на улице голоса. Всё готовилось ко сну, сопело, лениво размышляло о прошедшем дне.       Чонгук дочитывал книгу. Перевернув сотую страницу тоненького переплёта, он улыбнулся. Ему показалось забавным, как автор умно назвал солнце огромным светлячком, привлекающим всеобщее внимание. Парень всегда улыбался на этом моменте, хоть и знал каждую строчку почти наизусть. Это была его любимая книга, которая скрашивала скучные вечера.       В форточку задувал ветерок, холодя босые ноги, которые неловко забились под стул, на котором расслабленно сидел Гук при свете лампы. Краем глаза он замечал, как в доме напротив загорались окна. Они вспыхивали, как мотыльки — отголоски ушедшего солнца. Теперь Чонгук улыбался уже своей изобретательности, как хорошо он придумал.       В квартире было тихо, только жалобно шуршал холодильник, разбавляя этими звуками спокойную атмосферу. Одна комнатка и кухня — всё пространство для жизни парня. Он уже было привык к тесноте, но сейчас, обернувшись в сторону тёмного коридора, ему стало не по себе от маленьких габаритов комнаты. Стало тоскливо слушать шуршание холодильника, доносящееся из темноты. Чонгук поджал губы и закрыл книгу, не дочитав одну страницу. Сегодня не хотелось прочитывать финал.       Парень взял листок бумаги, отодвинул книгу, откопал в ящике стола ручку, щелкнул ею и вывел первое слово в левом верхнем углу желтоватого листа:       «Здравствуй.»       Именно это слово когда-то вдохнуло жизнь в его тесную квартирку.       На бумаге стали появляться предложения, выводимые аккуратно, с особым усердием и вниманием к каждой букве. Чонгук позволил себе не зацикливаться на мыслях. Это позволило ему сейчас не думать о том, что писать. Мысли сами выливались на листок.       «…Я помню, как ты открыла мне дверь своей квартиры и сказала это слово. Я вдруг вспомнил, что не сказал тебе о том, какое впечатление произвело оно на меня. Такое простое, но доброе слово, которое позволило мне тогда улыбнуться спустя долгое время. Правда, я не показал этой улыбки.»       Гук с улыбкой потёр кончик носа тыльной стороной указательного пальца, от чего сморщился и подумал, насколько, наверное, смешно он выглядит сейчас, сидя в пижаме с согнутой на стуле правой ногой и вырисовывая немного старомодные слова на пожелтевшей бумаге, которые так и останутся прочитанными только им самим.       «Прости, если я стал писать слишком занудно. Кажется, я перечитал книг. Что это со мной, и правда…»       Улыбка не сошла с его лица и теперь. Глаза заулыбались, в них проснулись поздние огоньки, играя со светом лампы. Чонгук повертел ручку между пальцев и продолжил писать, сминая губы от усердия.       «Знаешь, я улыбаюсь сейчас. В тот день я был явно не в себе, смотря на твою улыбку и в упор игнорируя её, не позволяя себе улыбнуться в ответ. Так хотел бы я сделать это сейчас.»       Слова добрались почти до половины листа. Контраст чёрных чернил на светлой бумаге вызвал странные ощущения в глазах, Чонгук зажмурился и тряхнул головой.       «Я продолжаю ассоциировать себя с человеком, закрытым в коробке. Но тот факт, что именно ты предложила мне поселиться здесь, делает меня счастливым в этом маленьком, но тёплом пространстве.»       Улыбки уже не было. Было только странное ощущение под сердцем, когда Гук снова и снова прочитывал слово «тёплом». Было ли ему на самом деле тепло?       «Я не знаю.» — дописал он, кажется, не совсем уместно.       «Я не знаю, что ещё сказать. Точнее, как сказать то, что хочется. Наверное, я отдал все свои слова книгам и размышлениям о них. Как бы я хотел поделиться ими с тобой. Жалко, что ты уже давно не читаешь книг. А может, и читаешь…»       Парень откинулся на спинку стула и посмотрел в немой сероватый потолок, на котором застыла фигурная тень — силуэт лампы.       «Ты была такой красивой тогда… В тот день, когда сказала мне первое «здравствуй». Это было так давно, верно. Ты, наверное, даже не помнишь. А я помню. Ты была… Ты существовала в моей жизни. Тогда я удивился такому неуместному слову приветствия, оно казалось мне тогда заумным, не подходящим тебе. Но теперь оно первым приходит на ум, когда думаю о тебе. Кажется, надо заменить его на что-то другое, верно…?»       Невольная улыбка всплыла на лице, но Чонгук снова смял её губами.       «В моей любимой книге есть момент со светлячком. Я бы даже не додумался назвать так солнце. А автор назвал. Знаешь, я благодарен за это ему. Мне кажется, слово светлячок… Так похоже на тебя. Беззащитное, хрупкое, светлое создание.»       …Чонгук не понял, откуда на его щеке вода. Тёплая, солоноватая.       «Знаешь, я думал, что после приветствия следует долгий разговор. Пусть он и длился несколько лет, этого было слишком мало. Однажды ты пришла ко мне, и снова со своим «Здравствуй»… Я почувствовал себя самым счастливым. И за этим словом последовали ещё слова, которые говорили о том, что теперь ты будешь жить прямо напротив моего окна, тоже на девятом этаже, в доме напротив»       Гук не видел, где писать, он просто вцепился в листок, делая почерк всё мельче и мельче, замечая, как слова практически до конца заполнили собой бумагу. Он хотел сказать всё, точнее, превратить это в слова, которые не нужно будет хранить под сердцем.       «И ты правда была там, каждый вечер зажигала свет и открывала шторы. Ты смотрела оттуда на меня, в темноту моего окна, а я — на тебя, в сторону тёплого света, струящегося из твоего. Я не видел, но был уверен, что ты улыбалась. А я прятал улыбку за темнотой, боясь, что ты заберёшь меня всего без остатка, если увидишь счастливым. Чего я боялся, скажи?»       Щёки стянулись струйками слёз, было больно выжимать их, когда они вновь и вновь скапливались, тяжелели на ресницах.       «Я просто дурак»       Капли расползались по листку, смывая собой больные строчки. Они заражались чувствами, впитывая их в себя. Чонгуку стало жалко бумагу. Стало жалко этот свет, который заползал к нему в зрачки и видел его таким жалким, одиноким, слабым. Было жалко себя, свою наивную душу.       «Ты ушла потому, что я не ответил тебе. Не улыбнулся. Не взял тебя за руку. Не ответил на поцелуй. Не включил свет, когда ты просила, не вышел к тебе на улицу в дождь. Если бы я знал, что ты тогда плакала. Если бы я…» — Если бы я не боялся. — прошептал он.       «Свет в твоём окне не погас бы так больно, так одиноко.» — Солнце тоже гаснет в конце… — Гук поднял виноватый взгляд на отодвинутую книгу в бежевом переплёте.       Последние слова в письме совсем маленькие, сбитые ближе друг ко другу, жмущиеся вплотную к предыдущей строчке. Гук боялся этих слов. Он накрыл рукой листок, чувствуя их кончиками пальцев. Места на исписанной стороне не осталось. Лицевая сторона листа казалась недоступной, Чонгук чувствовал себя недостойным очернить её новыми словами собственной боли и сожалений. Он краем глаза замечал, как гаснет свет в окнах соседнего дома. Враз показалось, что даже эти ночные окна разочаровались в нём.       Гук поднял голову к окну, пытаясь игнорировать черноту прямо напротив его окна. Но взгляд невольно уткнулся прямо в неё. Парень, кажется, перестал дышать. Даже холодильник затих.       Ручка выкатилась из пальцев, слишком громко ударившись о стол, что заставило парня вздрогнуть. Он снова пробежался глазами по письму. И… Смял его напряжённой рукой. Но это не смяло все те же слова, которые всё ещё были выгравированы в его сознании. — Видимо, это моё наказание.       Он ухмыльнулся и осторожно встал из-за стола, отворачиваясь от окна. По телу, в пятки, сполз холодок, словно кто-то в упор посмотрел в спину. Чонгук со страхом обернулся, столкнувшись с той же чернотой, окутавшей весь дом напротив.       «…так больно, так одиноко» — пронеслось гулом в голове. — Прости… Прости… Теперь я понимаю, что ты чувствовала тогда… Ты можешь меня не простить. Это будет самым заслуженным наказанием.       И наступила тишина, словно всё живое покинуло землю, ожидая приговора.       И тогда… Окно вспыхнуло.       …       Сердце забилось. Глаза снова заполнились солёным. Чонгук вдохнул так, будто вынырнул из глубины. Когда он дрожащими пальцами открывал окно, по ночной улице с надрывом пронёсся девичий голос: — Здравствуй!!!       На фоне тёмного воздуха в двух окнах горел свет, и улыбались теперь уже…       Двое.