You are my liberty

Старый дом в старом районе Петербурга. Именно в старом, а не в древнем. В древних находятся дома времен Петра и декабристов, дворцы и площади, туда стекаются туристы, там стоят разодетые аниматоры для фоток, туда водят экскурсии. А старые районы — это грязь и холод, это колодцы и хрущевки, где за углом кто-то курит, а кто-то ищет что покурить. Этот дом ничем не отличался от всех прочих. Такой же холодный кирпич, скрипучая парадная железная дверь с полунеработающим домофоном. Такой же нерабочий лифт и лестница без перил. Этот дом ужасен. Но только в этом доме они когда то были счастливы, в этом доме жили под пеленой глупых людских забот и ни в чем не нуждались, хотя денег часто недоставало. В этом доме все началось, в нем и закончится. Петербург — не Йокогама, здесь нельзя разгуливать как на маскараде, да и он сейчас не член «Смерти небожителей» или «Крыс», не опасный террорист и эспер, а просто человек, просто Коля. Так что в костюме нет ни нужды, ни смысла. Вместо карты глаз закрывала обычная белая повязка, смахивающая на медицинскую, клоунский цилиндр заменила обычная чёрная шапка, под которую была убрала закрученная в пучок-корзинку коса. Отрезать её не хотелось — слишком дорога, слишком много стараний на неё ушло, да и для образа надо. Но какое теперь дело? Просто в этой косе всегда было нечто иное. Она была как идея, как концепт, как свобода от лишних норм и правил. Слишком смысловая чтобы отрезать. Но и ходить с ней по серым улицам родного города совершено не хотелось — ещё пристанут. Нет, после агентства раскидать гопоту не составит труда, даже учитывая отсутствие шинели, но…но не хотелось? Зачем шум? Хотелось передохнуть. Обычно шум создаёт он сам. Но…опять же, шум — это концепт. Но соответствовать своему же образу с годами становилось все сложнее. Идея должна была привести к счастью. Но счастье получат лишь люди с пушками. Поэтому с ней он не расстаётся даже здесь, вдали от своей «настоящей» жизни. Не клоунские сапоги с поднятым носом и красным мехом, а обычные когда-то белые кроссовки шагали по лестнице вверх. К квартире, где все началось. К квартире, где начались они. С Фёдором…нет, тогда с Федей, они познакомились в университете. Тогда вокруг них было много других людей, друзья, может даже родственники или девушки. Но время стерло каждое лицо, каждое имя старых знакомых. И лишь одно выжгло на подкорке. Они были молоды и полны энергии и идей. И не как сейчас. Эти мысли не несли в себе хаос и разрушения, не затрагивали мир и другие страны, не сводились к геноциду. Они касались лишь их самих — Феди и Коли. Но и тот и другой упустили момент, когда все вышло за грань. А может её никогда и не было. Коля остановился перед дверью. В этой квартире уже давно никто не живёт. Деньги позволяют выбрать место укромнее и надёжнее, больше и защищённей, чем хрущевка. Там у них есть дом, полностью устроенный под нужды терроризма. Там они проводят все время. Но эту квартирку Коля выкупил почти сразу, как обзавёлся деньгами. Ключи провернулись пару раз, и он зашёл внутрь, отворив ещё одну дверь. Сколько бы не жил, а смысл второй двери без замка сразу же после входной до сих пор не понял. Мебель никто не менял. Поэтому бледная рука проходится по старому пыльному комоду. Когда-то Коля кинул в него свою первую шинель, которую сшил сам из трех кусков ткани. Время прошло, а дизайн он почти не поменял. Разве что деталек стало больше. Дверцы старого платяного шкафа отворились от прикосновения. И опять неприятный скрип. Коля поморщился. Однажды из этого шкафа на молодого него вывалилась белая меховая тряпка, в последствии оказавшаяся шапкой-ушанкой его дорогого Феди. Он тогда купил её почти случайно на каком то местном рынке за пол цены, ну, как ему сказали. И ведь до сих пор подобное носит. Теперь же полки пусты и уже давно. На стене висят приклеенные распечатанные на принтере в универской библиотеке птички. Федя тогда жаловался, мол, стены портит. Но Коле, только познавшему свою теорию свободы, было не до обоев. Хотелось приклеить кусочек свободы в, как ему тогда казалось, почти тюремную камеру. Сейчас, смотря на этих птичек, потерявших за много лет в цвете, но все ещё не отклеившихся, он хотел вернуться в то время. В самое свободное время своей жизни. Свобода в смерти. Ведь только так можно приблизится к птицам. Сейчас только так. Тогда можно было иначе. Коля останавливается у окна. Ни разу в жизни он не видел его чистым. Хотя мыть пытался. Желтоватое стекло, старая выкрашенная в белый рама, от которой отлетают уже не куски краски, а полноценные щепки. Одинокая квартирка без ухода. Рука сама тянется к сигаретам в кармане толстовки. Но перед тем, как закурить, Коля открывает окно. Едкий дым. Не самое приятное. Но помогает почувствовать себя живым. Ведь если больно… …А раньше было иначе. Курение было для разрежения обстановки, для снятия стресса. У них могло уходить по пачке в день, особенно во время сессии. Сейчас никто из них не курил. Фёдор настоял. Ведь если они хотят переделать мир, хорошо было бы увидеть последствия. Ага. Увидят они. Одарённые, которых должно стереть. Лишние люди. Ошибки природы. Вечно одинокие создания. Тишину мыслей прервал скрип. Только на этот раз Коля не двигался. Шаги. И Николай точно знал, чьи они. А Коля подметил, что не каблуки красных сапог отбивают ритм по половицам, а подошва берц. Вскоре и силуэт показался. Фёдор набрал воздуха, будто собирался что-то сказать, но передумал. Лишь подошёл к окну и подал руку. Коля выдохнул и вложил в нее сигарету. Слова излишни. Они друг друга знают. Федя берет сигарету в зубы и уже лицом подаётся в сторону Коли. Тот наклонился к нему и, прикрывая рукой от окна, чиркает зажигалкой. Пока они курят, в комнате стоит тишина. — Я знал, что ты здесь. — первым говорит Федя, выпуская дым в окно. Коля фыркает. — А я не знал, что ты придёшь. Честно сказать, надеялся на обратное. Федя лишь пожал плечами и продолжил смотреть в окно. Молчание вновь повисло между ними. Прошумев крыльями и курлыкнув, на подоконник сел голубь. Самый обычный, серый, потрепанный жизнью в городе голубь. — Смотри. Твоя свобода. — усмехнулся Фёдор, рукой с сигаретой указывая на птицу. От движения в её сторону и запаха та улетела. — Ты опять её спугнул. — вздохнул Коля, провожая птицу взглядом. Она улетела недалеко, садясь на ветку дерева рядом. — Птицу или свободу? Фёдор улыбался уголком губ. То была не ухмылка, не усмешка. И это злило Колю. Искренняя улыбка от осознания своей мерзостности? От чувства собственной власти. Власти и полного контроля над ним. В целом, злило и то, что это было правдой. Фёдор отодвинулся и отвернулся, меняя позу. Теперь его дым уходил в комнату, а пейзаж двора со всеми его птицами остался сзади. Коля вертеться не спешил. Внизу ещё много голубей. Они сидят на ветках, на проводах, на подоконниках, на крышах, скамейках и просто на асфальте. Куда-то перемещаются, куда не важно. Важно что могут. Низшие существа, питаются с помойки, гадят везде. Но даже они свободны улететь куда угодно. Если конечно не сломать им крылья. Птица без крыльев — мёртвая птица. И среди стаи всегда есть такая. Голубь, что ходил по дороге, безуспешно пытаясь взлететь или хоть как-то ускорить свое передвижение одним крылом. Цепляется за жизнь. Но все равно проедет машина, и тело бескрылого голубя навсегда останется на земле. Жизнь и смерть всегда приводят к любви и сожалению. О потраченном времени и несбыточных мечтаниях. О спасительном полете со сломанными крыльями. Сигарета доходит до фильтра, и Коля, встряхнув, сбрасывает её вниз с окна. Окурков там много, больше не станет. И после этого, наконец оборачивается к Феде. Что было бы, если бы они не встретились? Не стали бы жить вместе? Не придумали бы теории? Слишком много вопросов. Время не мотается назад, они здесь и сейчас с теми решениями, в которых успели ошибиться. Фёдор двигается ближе и тянет руку к голове Коли. Тот остаётся в замешательстве, ровно пока он не начинает стаскивать шапку. Белоснежная коса падает на плечи. Коля поджимает губы, в немом вопросе: «зачем?» Ему не отвечают, лишь жмут плечами. Мол, не знаю. И так всегда. Не знаю. Не знаю, зачем придумал, зачем захотел. Всё он знал. И Коля знал, когда соглашался со всеми планам немного безумного, но дорогого Феди. Своими же руками спонсировал и осуществлял его безумие. Впрочем, тот то же самое делал и для него. Нашли друг друга. Поменяли истории друг друга. — Федь. — говорит Коля в пустоту, переводя взгляд на собеседника лишь тогда, когда чувствует его на себе. — Ты — моя свобода. — Как поэтично. — Федя хмыкает в ответ и отворачивается. — Неужели я птичка? — Нет. Но у тебя есть ответы. — От чего же? Коля кривит лицо, наигрывая задумчивость. Шут пробивается на поверхность, желая вновь занять мозг. — Не знаю. Похоже от всего. — Коля двигается ближе, выхватывая сигарету изо рта друга и роняет на пол, туша ботинком. Федя немного удивленно смотрит на него в ответ. Но Коля двигается ещё, так что стоят они теперь вплотную. Приходится чуть наклониться, чтобы губы почти соприкоснулись. — От меня точно. Осталось лишь податься чуть вперёд, чтобы получить горький поцелуй сломанной свободы.