(не)удачные голодные игры

Окошко с грохотом открылось от резкого порыва ветра и с громоподобным, чуть свистящим звуком билось об внутренний откос. За стеклом раннее, холодное утро, когда солнце лениво поднимается над горизонтом, а первые солнечные лучи, которые едва видно, щекочут глаза, пробуждая всё и вся. Растения и деревья сразу стараются ухватиться за лучики света, за которыми они так скучали в часы, когда ночной морок получил главенствование, окутывая землю в свой тёмный покров. Антон судорожно подскочил на своей кровати от резкого звука и, опираясь ладонями на кровать, диковато крутил головой в поисках источника звука. Долго искать не пришлось: оконная створка так и продолжала отстукивать удары с каждым дуновением ветра. Ничего не остаётся, кроме как вылезти из теплой кровати, попутно накидывая одеяло на плечи, и закрыть окно. Ноги парня ступают по холодному полу, пальцы инстинктивно поджимаются, а по телу пробегают мурашки, заставляя кожу стать «гусиной». Антон смотрит в окно: на улице мельтешат несколько людских силуэтов, куда-то торопящихся в такое рассветное время, ему тяжело что-то разглядеть, глаза ещё не пробудились и образовали плёнку. Он скидывает одеяло на пол и проходит к раковине на кухне. Парень старательно набирает полные ладошки воды и умывает лицо, чтобы окончательно разбудить разум, а после ныряет в мягкие ботинки, которые приятно облегают кожу и ступни. Надевает растянутые, но удобные штаны и не менее растянутую кофту. Быть может, он просто шибко похудел, и дело вовсе не в одежде. Голод или, и того хуже, смерть от голода — нередкое явление в самом дальнем Дистрикте Двенадцать, который находится на отшибе. Их район в простонародье называют Шлак. Исчерпывающе, неправда ли? По утрам здесь обычно полно народу. Шахтеры торопятся на смену. Мужчины и женщины с согнутыми спинами, распухшими коленями и красными глазами непомерно работают, чтобы хоть как-то прокормить себя и свою семью. Но сегодня улицы безлюдны. Все сидят в своих ветхих домишках, пытаясь подготовиться к Жатве. Забавно. Словно к этому возможно подготовиться. Приходя на Жатву, ты должен прилично выглядеть: чисто и ухожено, вымыто и выбрито. Такое «знаменательное» событие всего лишь раз в год бывает. Или авось из чертового шара среди тысяч и тысяч имен попадется твоё? И всё, за грудки и в поезд, «наслаждаться» последними часами своей жалкой жизни, но уже в компании Капитолия, где есть всё. Радуйся напыщенным, обывательским существованием, так сказать, пока можешь. Антон из таких жизненных передряг выбирался, пока пытался выжить в своём Шлаке, что подобная позиция ему абсолютно претит. Его дом почти на окраине Шлака. Проходишь всего несколько ворот, и ты уже на Луговине — заброшенном пустыре, за ней — высокий сетчатый забор с витками колючей проволоки поверху. Там заканчивается Дистрикт-12. Дальше — глухой, дремучий лес. По факту, забор должен был быть под напряжением, но властям не угодно тратить энергоресурсы на такое Богом забытое место. Оно же лучше. Для Антона точно. Антон ничком проползает под самым низом забора, где, вероятно, какое-то животное выбило дыру, а заделывать её ни у кого нет ни интереса, ни желания. Оказавшись в лесу, он достает из дупла старого дерева припрятанные лук и колчан со стрелами. Антон сделал этот лук вместе с отцом, когда тот еще был жив. Ходить в лес запрещено. Оружие среди мирных жителей запрещено. Охотиться запрещено. Это своеобразные табу. Но, как говорится, асфальта бояться — вообще не ходить. Если бы у Антона не было лука, то он не дожил бы до своих годов, а с кухонным ножом на крупного зверя не пойдешь. Именно поэтому местные жители не горели особым желанием нарушать правила. А Миротворцы смотрят сквозь пальцы на нарушителей — кушать хочется всем. По правде, они — главные скупщики свежего мяса. В лесу Антона ждет единственный человек, которому он всецело доверяет — Димка. Он карабкается своими длинными ногами-палками по холмам к их месту — скалистому уступу высоко над долиной, скрытому от чужих глаз густым кустарником. Антон замечает Диму издали и невольно начинает улыбаться. — Как жизнь? Антон плюхается рядом с Димой, вытирая испарину со лба: — Могла быть и лучше, сам знаешь. Дима смотрит на него, понимающе кивая головой. — Глянь, что ухватил, — Дима вынимает из-за пазухи теплую буханку хлеба, аромат которой разносится, кажется, на всю округу, а у Антона непроизвольно появляется улыбка на лице и выделяется слюна. Он не помнит, когда последний раз видел, а уж тем более ел что-то мучное. Прямо сейчас хлеб был ценнее любого мяса. — Так у нас сегодня пир? Даже не придется убивать парочку белок, которых я встретил по пути. — Антон с упоением забирает из рук Димы хлеб, разламывая его пополам. Одну половину — Димке, вторую — себе. — В этот день мы все ощущаем близость друг друга, — усмехается Дима, начиная пародировать капитолийскую девушку, которая приезжает каждый год, чтобы достать два имени из треклятого шара, — Чуть не забыла! Поздравляю с Голодными играми! — Дима слегка наклоняет в сторону Шастуна голову, корча лицо, — И пусть удача... — Всегда будет на вашей стороне. — с энтузиазмом заканчивает Антон, дожевывая кусок хлебного мякиша. — И смех, и грех, честное слово. Ну и сколько раз ты вписал своё имя за кусок еды? — Сорок два раза. Я променял свою удачу на еду. — Дима невесело смеется, отчего у Антона пробегают мурашки по спине. В качестве жеста поддержки он ободряюще постукивает ему по спине. Они оба встают и плетутся в сторону выхода из леса, а Антон воровато оглядывается в поисках любой дичи. За каменным выражением его лица не скрывается абсолютно ничего. Если начать рефлексировать (чем Антон невероятно любит заниматься), то в чем заключается смысл такой жизни? Не только его, а любого другого человека, которого он встречает здесь. Они живут, как прокаженные, на самом отшибе этого мира, обязаны пахать до изнеможения, при этом голодать и недоедать. Неравнозначность Дистриктов рождает социальную дифференциацию, а высказать своё недовольство никто не смеет. Конечно, возможно, в каком-нибудь почти развалившемся домишке живет семья и яро негодует по поводу злободневной политической темы, сидя на диване перед экраном, и смотрит на то, как двадцать четыре ребенка 12-18 лет жестоко убивают друг друга на одной арене, чтобы выжить. Правила Игр таковы, что либо ты, либо тебя. И, конечно, дальше возмущений и недовольств в этой семье ничего не пойдёт. И не потому, что они какие-то «диванные эксперты», как любил выражаться Антон, а просто не могут. У них нет такой возможности: поднять бунт. И ни у кого нет. Капитолий пресекает абсолютно любые попытки бунта, а после полного уничтожения Дистрикта Тринадцать, решившего восстать против тоталитарной власти, его стерли с лица земли в один момент. Жители не могли больше выносить рабский труд и голод и решили восстать против режима. Кажется, именно с тех пор никто не саботирует. В память об поражении первого восстания, его не только уничтожили, но и в назидание тем, кто решит поднять новое, Капитолий учредил Голодные игры. Это такая мера предосторожности, повиновение людей, которых сделали покорными, боящимися, их «прогнули» много лет назад, а как «разогнуться» обратно, они уже и не знают. (крайняя степень радикулита?) — Знаешь, я бы пошел на эти игры, — неуверенно начинает Антон, но поймав на себе недобрый, напуганный взгляд Димы, стушевался, — Чёрт, мы живем, будто звери загнанные в угол. У меня никого нет. У меня ничего нет, кроме дома, лука и стрел, которыми я кое-как себя прокармливаю, а другие люди? Они загибаются. Парень протараторил всё предложение на одном дыхание, словно боялся за каждое слово получить оплеуху от друга. — Ага, поэтому ты решил сам загнуться на Играх? Если ты думаешь, что ты трагически умрешь, а у Капитолия сожмется за тебя сердце, заболит душа, замучает совесть и резко придет демократия, то хочу тебя расстроить. — Дима фыркает, а Антон нервно хихикает. — С моей-то тягой к саморазрушению... — Антон вытягивает слова и делает вид, что раздумывает над чем-то, но Дима всё-таки не сдерживается и прописывает легкий подзатыльник другу, — Ай. Да я же не серьезно, Димон. Просто думаю. Иногда полезно, кстати. Попробуй. Ай! Ладно, но если вдруг на одном из двух вытащенных листков будет твоё имя, а там-то сорок две бумажки, то я вызовусь добровольцем. Блондин смотрит на своего товарища уверенным взглядом. Диме казалось, что у Шаста совсем ум за разум зашел в четырех стенах, но, заглянув ему в глаза, он понял — тот ни капли не шутит. Шастун хоть и был открытым для него, всё равно тяжело понять на самом деле его мысли, мотивы, действия. А когда он открыто что-то заявляет, в голове у людей происходит диссонанс. Его непосредственность никак не клеится с только что сказанными словами. Они прозвучали как обет. — Ты, дурик, если сделаешь это. Я вызовусь добровольцем за второго человека, и мы вместе поедем на чертовы игры, где я тебя первым и убью! — Дима беззлобно отчеканил каждое слово. Он напуган словами Тохи. Конечно, с одной стороны это по-человечески приятно, а с другой слишком жертвенно. Дима не любит жертвенность, а чтобы его друг стал жертвой — никогда. Он не простит ни себя, ни Антона. — Вдруг уже я буду вторым добровольцем? А первого ты уже задобровольствовать не сможешь. — не унимался Антон, на ходу составляя непонятные формы слова, чтобы точно описать картину, которая может сложиться через ближайших несколько часов. — Ладно. Шучу. Какие Игры? Я так не сделаю. Ты ж меня из-под земли достанешь. Наконец-то мальчишка успокоился. Они дошли до рынка, где Антон продал несколько тушек белок и перепелок, которых подстрелил по пути. Дима ушел к себе домой, его дом в шаговой доступности, а Антон остался ходить между деревянными рыночными прилавками. Некоторые были под навесом, а кто-то вовсе сделал из своего дома мини-магазин с лотками еды и побрякушек. Антон целенаправленно шел в самый дальний угол рынка, где под навесом, с корытцами всяких безделушек, стояла иссохшая старушка в каких-то тряпках. Один её глаз, скорее всего, не видел. Зрачок глаза и радужка были белые, помутневшие. От такого взгляда люди сторонились её, особенно дети. Антона же она всегда встречала мягкой, морщинистой улыбкой. Он, приветствуя, всегда пожимал её тонкую, сморщенную руку и отдавал ей освежеванную тушу маленькой перепелки. Он знал эту старуху. Через неделю после смерти отца настали трудные времена, не настолько зловещие, как позже после потери еще и матери, но Антону был сложно. Тогда парень еще не соображал, что ему делать. Эта женщина появилась в его жизни как ангел. Несколько раз в неделю та давала ему кусочек козьего сыра. Безвозмездно. Конечно, свечения от нее не было, да и нимба над головой Антон тоже не наблюдал. Но для того чтобы быть ангелом, ей не нужен был ни нимб, ни крылья, ни потустороннее свечение. Всего лишь её доброе сердце. Тогда Антону нечего ей было предложить. Оголодавший, он лишь дрожащим голосом говорил «спасибо». Наверное, если бы не она, то Антошка лежал бы уже в земле, а его скелет был бы уже даже неинтересен червям. Коза её, кормилица, померла, поэтому выживать теперь приходится ей. Антон после каждой вылазки старается принести ей хоть какое-нибудь мясо. Или ягод. Добро же должно возвращаться? Или мир совсем скурвился? Антон перебирал лежащие на обшарпанном, деревянном прилавке бижутерию: металлические, чуть посеревшие от времени украшения, цацки, брошки, золотые, многовековые браслеты, серьги, кольца, самоцветные камушки. Они все были навалены друг друга, но, по правде говоря, они не сильно интересовали парня. Нет, сами цацки ему нравились, он даже раньше носил на руках разный металлолом, но потом ему пришлось с сожалением расстаться с ним. Продать. Сейчас он разглядывал их, чтобы отдать дань уважения пожилой женщине. Однако одна вещица все-таки привлекла внимания парня. Блестящая, отполированная брошь. «Да на ней же муха не сидела» — пронеслось в голове Антона. Брошь была в виде птицы. В виде сойки-пересмешницы — маленькой летящей птички в круге, которого она касается лишь кончиками крыльев и кончиком хвоста. В своём клюве она держит стрелу. «Блестит хорошо. Ярко. Точно не металлическая, но и не серебро, тусклее и серее. Белое золото? Но откуда?» — мыслительный процесс был запущен, а дедуктивные методы никогда не подводили. Продавая украшения, парень и сам не заметил, как стал хорошо разбираться в драгоценных металлах и подделках. Единственное, здесь, в Двенадцатом, никого не интересуют ценные камни и люксовые украшения, отлитые из дорогих плавких веществ. У местных жителей в приоритете стоят жизненно необходимые вещи: еда, вода, жилье. Без украшений вполне себе можно обойтись. — Сколько? — блондин вертит в пальцах брошку. Старушка смотрит на него добрыми глазами, а потом медленно отмахивается рукой и так же медленно проговаривает: — Забирай так. Почто мне. Всё это с собой на тот свет не заберу. Антон печальными глазами смотрит на нее, а у самого кошки на душе скребут. Но он лишь говорит «спасибо», как тогда. Словно ему опять пятнадцать лет. Словно ему опять протягивают спасительный кусочек сыра. Он приходит в пустой дом. Решив для начала отмыться, он набирает лохань с горячей водой. Парень смывает пот, грязь, отмывает волосы от лесного запаха. Пытается смыть ненужные мысли, которые никак не могут его отпустить. Бесполезно. На кровати уже лежит серо-бежевая рубашка, что на первый взгляд непонятно: это такой цвет или она просто нестиранная? и черные, зауженные брюки. Обувь он вымыл после того, как помылся сам. В час Антон направляется к площади. Присутствовать должны все, разве что кто-то при смерти. Служаки вечером пройдут проверят, и, если это не так, — посадят в тюрьму. Плохо, что Жатву проводят на центральной площади — единственном приятном месте во всем Двенадцатом. Обычно площадь выглядит дружелюбно, открытая местность подогревается солнышком, совсем маленькая детвора гуляет. Сегодня же от площади буквально смердит злом. Телевизионщики с камерами везде, даже на крыши расселись, как стервятники, настроения не добавляют. Люди гуськом толкаются к месту регистрации. Ребят от 12 до 18 лет расставляют группами по возрасту, каждую огородили веревками. Толпа подбивается, народу становится много. Площадь большая, но вместить все население трудоемкая задача. Сзади него стоит Дима, на которого Антон мельком поглядывает. Дима одет почти так же, как Шаст. Только Димина рубашка темнее. Какая-то похоронная. Антон шепчет Диме одними губами: — «Листков тысячи. Это не мы», будто он может его услышать. А читать по губам он пока не научился. Как только часы на ратуше пробьют два, мэр выходит к кафедре и начинает свою речь. Ту же, что всегда. Рассказывает историю Панема — страны, возникшей из пепла на том месте, которое когда-то называли Северной Америкой. Перечисляет катастрофы — засухи, ураганы, пожары, моря, вышедшие из берегов и поглотившие так много земли, жестокие войны за жалкие остатки ресурсов. Итогом стал Панем — сияющий Капитолий, окаймленный тринадцатью дистриктами, принесший мир и благоденствие своим гражданам. Потом настали Темные Времена, мятеж дистриктов против Капитолия. Двенадцать были побеждены, тринадцатый — стерт с лица земли. С вероломными дистриктами был заключен договор, снова гарантировавший мир и давший нам Голодные игры в качестве напоминания и предостережения, дабы никогда впредь не наступали Темные Времена. Правила просты. В наказание за мятеж каждый из двенадцати дистриктов обязан раз в год предоставлять для участия в Играх двух человек — трибутов. Двадцать четыре трибута со всех дистриктов помещают на огромную открытую арену: там может быть все что угодно — от раскаленных песков до ледяных просторов. Там в течение нескольких недель они должны сражаться друг с другом не на жизнь, а на смерть. Последний оставшийся в живых выигрывает. Забирая детей и вынуждая их убивать друг друга у всех на глазах, Капитолий показывает, насколько велика его власть над всеми, как мало у них шансов выжить, вздумай мы взбунтоваться снова. Какие бы слова ни звучали из Капитолия, слышится в них одно: «Мы забираем у вас ваших детей, мы приносим их в жертву, и вы ничего не можете поделать с этим. Пошевелите только пальцем, и мы уничтожим вас всех. Как в Дистрикте-13». Капитолию мало их мучить, ему надо унизить, потому Голодные игры объявлены праздником, спортивным соревнованием, в котором дистрикты выступают соперниками. Выжившему трибуту обеспечивают безбедное существование в родном дистрикте, а сам дистрикт усыпают наградами — по большей части в виде продовольствия. Игры транслируются по всем каналам, на всех экранах, а люди ставят ставки на победителя. На людей, которые убивают себе подобных. Братоубийство. «Хлеба и зрелищ!» — единственное, что интересует и требует общество. Мэр представляет девушку Оксану Фролову, которая является сопровождающей нашего Дистрикта. Девушка уже несколько лет ездит в Двенадцатый, чему, кажется, не особо рада. Кому захочется быть сопровождающей самого убогого района? На ней какое-то тошнотно-пышное платье прямиком из Капитолия, а на лице маска из макияжа, которая даже издали свербит блеском и рафинированностью, Двенадцатому понять такую фешенебельность пока невозможно. Пора тащить жребий. Оксану подгоняют сзади стоящие миротворцы. Натянув предельно добродушную улыбку, Оксана семенит от микрофона к стеклянному шару, заполненному больше, чем на половину. Она аккуратно опускает в него свою изящную руку. На ней прозрачные перчатки по локоть, а прямо на перчатку надет большой перстень с крупным, зелёным камнем. Достав пока только одну свернутую в несколько раз бумажку с именем, она идет обратно к кафедре. Её руки немного потряхиваются, но Антон списывает всё на чрезмерную спешку. Оксана, раскрыв маленький листок, сначала сама пробегает глазами по имени, а потом в микрофон оглушающе выносит приговор: — Шастун Антон. Два слова. Фамилия и имя. Слова могут разрушить, а могут уберечь. У Шастуна особый случай. Эти слова не только разрушили его жизнь, но и самого его убьют. На данный момент — морально, через несколько суток — физически. Два слова, заставившие сердце убийственно быстро стучаться. Парня кидает в жар, а руки автоматически начинают трястись, как и его внутренности. Внизу живота органы делают сальто, аксель, тулуп. Как они только в нем остались? Его начинает подташнивать, в горле образуется мерзкий ком, который не удается проглотить. В последний раз подобный дикий прилив адреналина он ощущал, когда купался в речке. В силу юного возраста и отсутствия инстинкта самосохранения (что-то поменялось?), Антон решил испытать себя в качестве пловца. Прыгнув с небольшого обрыва, он оказался на самом середине реки, попав в самое ее русло, мальчишка не подумал о течение, которое усиливалось из-за приближённости местной ГЭС. Его руки и ноги бились об воду, имитируя плавательные движения, а голова крутилась в поисках — за что бы ухватиться. Паника накрывала, а в легкие поступало всё меньше и меньше кислорода, затуманивая разум. Тогда к нему пришло понимание жизни. Понимание желания жить. Еще никогда Антон не хотел так жить. История повторяется. Жить снова захотелось. Только теперь желания не совпадают с действительностью. В его голове пролетают отрывки разговора с Димой. Фразы за фразами. Слова за словами. Лишь какой-то неизвестный голос внутри антоновской головы вопит: — «Дошутился, придурок». Довыебывался. Как это могло произойти? Огромный стеклянный шар, забитый маленькими, сложенными бумажками. Тысячи бумажек. Расклад лучше не бывает. Как, черт возьми, получилось, что достали именно его имя? Антон каждый год был уверен, что до безобразия абсурдные Игры пройдут мимо него. Судьба решила наказать Антона в последний год? Неужели всё, что сваливалось и продолжает сваливаться на плечи парня, заслуженно? Или кто-то выше слышал его утренний разговор и решил таким образом подпакостить? Подпакостить? Бери больше, Шаст. Поднасрать. Теперь всё летит в пизду бизнес-классом со скоростью падающего планолета Былая уверенность и смелость Антона была напускной. Как пришла, так и испарилась с осознанием, что все вокруг ждут, когда он поплетется на сцену, если вообще сможет до нее дойти — ноги стали ватными, кончики пальцев занемели. Говорить об Играх там, в лесу, было проще, чем сейчас, когда твоё имя озвучили на весь Дистрикт. Осознание болезненно отдает тупой болью в затылок. Антона отправляют на Голодные Игры убивать людей. Убивать таких же людей, как и он. Убивать детей, оказавшихся пешками в чужих играх. Чувство несправедливости и обиды обжигало грудь. На секунду парень вспомнил, что в других Дистриктах сейчас равным образом вытягивают долбанные листки с долбанными именами. Это может быть кто угодно: девочка двенадцати лет или восемнадцатилетний парень, как и сам Антон, который умрет в свой последний Игровой год. Умрет. Не знаю, проникся ли Шастун этим словом или еще нет, но в вероятность, что из двадцати четырех человек выживет конкретно он — парень абсолютно не верил. Пожалуй, после того, как из тысячи листочков вытянули его имя, он больше никогда ничего не будет принимать за истину. Ну и сука же ты, судьба. Пучина мыслей, закрутившая парня, несколько рассеялась. Он пришел в себя, поняв, что поднимается по небольшой угловой лестнице сбоку деревянной сцены. Антон всё это время шел, не поднимая глаз. Как он вообще дошел до сюда? Ноги его едва двигались: кажется, что онемение охватило всё его тело. Оказавшись на лестнице, он проморгался, тем самым пытаясь вернуть ясность глазам. Взор устремился на вытянутую перед ним руку, которая активно подзывала его пальцами — то ли от нетерпения, то ли для помощи. Это была рука Оксаны. Та, в свою очередь, смотрела на него не с привычным для капитолийских жителей пренебрежением, а с.. жалостью? Сопровождающая поставила Антона слева от себя, придерживая его за плечи. Она была намного меньше его ростом, но сейчас эта разница не была сильно заметна, так как впечатляющие ботфорты на немаленьком каблуке и массивной подошве весьма и весьма добавляли ей сантиметров роста. Ощутив ровный пол под ногами, Антон тупо смотрел вперед пустым взглядом. Мыслей больше не было. Боль в затылке била по мозгам, а парень разглядывал толпу людей, стоящую перед ним. Бегая по каждому глазами, он остановился на Диме, он осознавал, что возможно видит его в последний раз. Лицо Димы отражало сочувствие и безысходность. Но острый, обжигающий взгляд никто из них не отводил. Глаза имели большее значение и говорили намного больше, чем сейчас бы сказали слова. — Пора определить имя второго трибута! — воодушевленно произнесла Оксана. Антон сложил руки в замок за спиной, наблюдая за тем, как тонкая кисть сопровождающей снова опускается в шар. Её рука, легко пробираясь и расталкивая листки, опустилась почти на самое дно. Оксана ровной осанкой заковыляла обратно к кафедре. Антон засмотрелся на её макияж, повторно отмечая, что лицо слишком ярко накрашено, и больше похоже на накладную личину. Вероятно, в Панеме при Капитолии нужно было быть раскрашенной куклой. Её голос тесаком прорезал не только стоявшую тишину, но и мысли Антона. — Арсений Попов! — Только не он. — одними лишь губами шепчет себе под нос Шастун и инстинктивно отрицательно машет головой. Оксана что-то спрашивает про добровольцев, но все молчат, не двигаясь с места. У Арсения есть кто-то из родственников, сестра или брат, Антон не знал. Но он точно знал, что в день Жатвы семейные привязанности не в счет. Перед Арсением расступается народ, а тот медленно волочит ногами по земле. Он поправляет челку, когда поднимается по лестнице с другой стороны, это секундное действие вызывает у Антона быструю, едва заметную улыбку в уголке губ. Он помнил этого парня, хотя никогда толком с ним и не общался. Они не друзья, даже не соседи. Их ничего не связывает, кроме одного случая несколько лет назад. Возможно, Арсений даже не помнит об этом, но Антон не забудет никогда. Он стал еще одним его ангелом. За несколько дней до этого умерла его мать. Поначалу Шастун ничего не чувствовал, а потом пришла боль. Он остался абсолютно один. Боль накатывала с головою, а в груди зияла дыра, которую Антон ковырял вопросом: — «Зачем ты это сделала?». Начался голод. В серый, дождливый день Антон пошел продавать на публичный рынок собственные украшения, но, промокнув до нитки, так ничего с них и не получил. Проходя мимо пекарни, запах свежеиспеченного хлеба закружил ему голову. В его желудке не было ничего уже пару дней. Руки не держали, а ноги безжизненно передвигались по грязи и лужам. Он выронил несколько колец, но наклоняться всем корпусом за ними совершенно не было сил. Антон боялся, если сейчас осядет, то больше не встанет. Но выбора у него не было. Он опустился на корточки возле дерева, дабы собрать пожитки, но конечности подкосились от резкого перевеса всей массы тела на них. Облокотившись о дерево, он осел, немного откинув голову назад. Антон приоткрыл рот и жадно стал хватать капли дождя, глаза наоборот закрыл: они заливались шквальным дождем. Наверное, именно в этот момент он смирился с положением и со своей дальнейшей участью. Тут-то его и свела судьба с Арсением. Услышав какой-то шум, Антон приоткрыл веки. Из ближайшего дома напротив доносился крик мужчины. — Кто будет покупать горелый хлеб? Теперь иди и отдай его свиньям, болван. — его отец кричал, а парень лишь спокойно вышел из дома, прошел через калитку, держа в руках буханку с подгоревшей коркой. Он стал отрывать погоревшие куски и бросать скотине в корыто. У него был запачканный фартук, а темные волосы быстро мокли под дождем, слипаясь между собой. Он не смотрел на Антона, но последний взгляда не отводил. Из-за хлеба в его руке. И из-за алого пятна на щеке. Чем отец его ударил? Арсений воровато огляделся, а потом на несколько метров вперед придвинулся в сторону Шаста. Он невозмутимо кинул ему под ноги буханку хлеба, быстро развернулся на пятках и вернулся в дом. Шастун запомнил только яркие голубые глаза, которые смотрели прямо в душу прозябшего, мокрого мальчишки. Омут. Стекло. Бескрайнее ясное небо в ливневый день. Но в них не было знакомой жалости, лишь только желание помочь. Антон сумел сообразить только через пару мгновений, когда из дома снова стал доноситься шум. Он быстро схватил буханку хлеба, спрятал ценность за пазухой, поднял свою тушу, опершись двумя руками об дерево, и рванул домой. Руки порывались достать хлеб и съесть всё по пути, но Антон держался. Дома он налил горячий чай, отрезал половинку буханки и ел ломоть за ломтем. Хлеб был еще теплый внутри, а корка хрустящей. Вторую половину оставил на следующий день. Перед сном парень задумался о том, что Арсений мог подпалить хлеб специально, чтобы отдать ему. Но для чего ему этим заниматься? Ведь отец и так был строг к нему. Вряд ли он бы подставлялся ради какого-то несчастного парня, загибающегося под деревом недалеко от его дома. Антон не поблагодарил парня сразу, а когда встречал его на следующий день в учебном заведении или на улице, невольно опускал глаза вниз. Почему-то ему было невероятно стыдно. Арсений и сам делал вид, будто не знает о его существование, будто ничего не произошло. Только в конце школьного дня, Шаст мельком увидел, что Попов провожает его взглядом. А щека его еще несколько дней была опухшей. Получается, что теперь он должен будет убить человека, который спас ему когда-то жизнь. Или Арсению придется убить человека, которому он однажды спас жизнь. Спасти, чтобы потом убить. Парадокс. — Трибуты, пожмите друг другу руки! — воскликнула Оксана, когда мэр закончил читать договор, и сделала пару шагов назад, чтобы освободить путь для парней, стоявших по обе стороны от нее. Арсений и Антон одновременно делают несколько шагов навстречу друг к другу. А когда между ними расстояние стало в один шаг, Арсений уверенно протянул руку и поднял глаза на Шастуна. Разница в их росте была невелика: Антон был приблизительно сантиметров на десять выше парня, что особой разницы не имело. Антон рассматривал черты лица Арсения, заостряя внимание на всё тех же стеклянно-голубых глазах. В черном зрачке, который темным пятном выделялся на фоне чистого моря, будто проектировался тот злополучный момент с хлебом, а Шаст чувствовал себя так же паршиво, как в тот день. Он, крепко обхватывая пальцами нижнюю часть ладони, вложил свою руку в его, не опуская взгляд. Ладонь Арсения была теплой, как та буханка, и немного влажной. Антону на мгновенье показалось, что парень несильно ободряюще сжал его ладонь. Или это был нервный спазм? — «По крайней мере, кто-то может убить его раньше, чем это придется сделать мне. В конце концов, нас двадцать четыре, а мир почему-то резко сузился до одного человека». — размышлял Антон, хотя верить во что-то в подобных обстоятельствах — настоящий абсурд.