Не вспоминать себя

— Блять, сука... господи, Дзёно, да… Лёжа на спине, Тачихара изгибается, срываясь на вскрик, тщетно пытаясь приглушить его в своей ладони, другой рукой сжимая съехавшую из-под головы подушку, и к его хрипу прибавляется скрип рвущейся ткани, ещё больше царапая сверхчувствительный слух. Дзёно не может злиться — в этот момент он едва способен соображать, жёстче вбивая Мичидзо в кровать, держа его под коленями и с хриплым стоном кончая следом, с его именем на губах. — Блять… боже… Тачихара под ним тяжело дышит, мелко вздрагивая. Выпускает порванную подушку, отталкивая в сторону, и обнимает за плечи, пока Сайгику замирает, опускаясь впритык и касаясь его лба своим. — Господи… — Разве это он? Дзёно тяжело дышит, отпуская его ноги и целуя в лицо, и Мичидзо усмехается. — Да, чёрт возьми, — и ближе притягивает, не давая отстраниться. — Полежи так минутку, ну ради бога. И тот не спорит. Целует ещё раз и накрывает всем телом, укладывая голову на его плечо, касаясь губами кожи. Его член всё ещё пульсирует внутри, и Тачихара блаженно стонет, крепче сжимая и обхватывая ногами за пояс. Сайгику может высвободиться из горячих объятий лишь спустя несколько минут. Ощущения всё ещё слишком яркие, он едва способен здраво соображать и какое-то время совершает движения на автомате — аккуратно отстраняется, покидая разгорячённое тело, целует в лоб, снимает резинку, завязывает, опускает на пол, подбирает приготовленные салфетки, протирает липкую кожу Тачихары, раскинувшегося перед ним горячей морской звездой. Сухие салфетки, влажные салфетки. Затем себя. Всё сложить на полу и желательно не забыть, где оно лежит. После он наконец-то может лечь на спину на прохладную часть постели и окончательно придти в себя. Мичидзо сразу же придвигается, забрасывая на него ногу. Гладит по груди, очень громко дышит. Горячий, взволнованный и чуть встревоженный. Сайгику прислушивается к его сердцу и мягко касается его плеча. — Всё хорошо? Тачихара притихает, будто задумавшись, пока Дзёно обнимает, гладит по волосам и вжимается губами в его висок, произносит шёпотом: — Расскажи мне, — чувствуя, что Мичидзо действительно чем-то обеспокоен, как и в предыдущие встречи. В последнее время он замечал это всё чаще, но обычно тот отмахивался, сваливая всё на усталость и перегруженность грязной работой в Мафии. Но было что-то ещё. Тачихара фыркает и прикусывает ему шею, но Сайгику терпелив. — Расскажи словами. Тот рычит, чуть отстраняясь. Рвано шепчет: — Знаешь… Мнётся некоторое время, и Дзёно поощрительно поглаживает по плечу. Наконец слышит тихое: — Знаешь это чувство? Когда так хорошо, что хочется сдохнуть, — Мичидзо глухо усмехается. — Это то, что я чувствую из-за тебя. И вновь кусает, оттягивая кожу на шее, наверняка оставляя след. Затем приподнимается на локтях, пьяно заглядывая Сайгику в лицо, невесомо касаясь его ладонью. — Когда слишком хорошо, мне так хочется… — он жадно сглатывает, ведя пальцами по линии челюсти. — Мне так хочется остаться в этом моменте. И просто… не возвращаться к своей жизни. Не вспоминать, кто я, вот и всё. Он со вздохом утыкается Дзёно в шею, целуя оставленный на ней след, и прижимается так, словно ищет спасательный круг, и его ласково обнимают, целуя в лоб. — Я знаю, малыш. Мне тоже. Дзёно искреннен с ним — всегда. Мичидзо крепче вжимается, и его тело ещё подрагивает. Сайгику хочется забрать его боль без остатка. Он с нарочитой серьёзностью добавляет: — Когда ты кончаешь, матерясь, это лучшее, что есть в моей жизни. Мичидзо сразу же отзывается, смеясь в плечо: — Чёрт, твоя жизнь отстой. И тут же прилипает, жадно целуя, и Дзёно, на это и рассчитывавший, чувствует его жар, переполняющие ощущения, среди которых тревожности становится немного меньше. Тачихаре хорошо с ним здесь и сейчас — пусть он и хочет забыться, оградиться от собственной жизни. От изнуряющей работы под прикрытием, от грязных дел мафии, от постоянного напряжения. Сайгику дарит эту возможность, делая то же самое — забываясь, отстраняясь от самого себя. От утомительной работы в отряде, от постоянного раздражения, от необходимости получать удовольствие от чрезмерной жестокости как единственного способа принимать свою жизнь как должное. В этот миг, в тесной съёмной квартире на окраине города, они оба не принадлежат ни одной организации — у них нет долга, нет прошлого или будущего. Только это мгновение, где они — единственное, что есть друг у друга. И единственное, в чём они нуждаются.