cosmos

      Однажды Джимми Новак сказал им, что быть одержимым ангелом – все равно, что быть прикованным к комете. В то время Сэм думал, что это подходящее, лучшее описание того, как Кастиэль влетал в их жизни и исчезал, неся за собой долг и разрушение. Сэм был так молод, что смешно даже думать, несмотря на то что происходило это всего лишь два года назад.       Два года или две жизни. И архангел, живущий в клетках его тела, только увеличил этот пробел. Сэм тогда многого не знал.       Он не назвал бы Люцифера кометой, когда впускал. Он был планетой, проложившей свой путь по вселенной и увлекающей Сэма за собой, как вращающуюся на орбите Луну. Такой огромный, что Сэм никогда не смог бы увидеть его целиком. До сих пор не может. Они могли быть вместе еще год, еще двести лет, и Сэм все равно не узнает его каждую покрытую кратерами милю.       Дин заключил сделку, чтобы вытащить его из Клетки. Сэма, и только Сэма, разве что Сэм больше не являлся единым существом и не был им лет двадцать-тридцать с того самого дня в Сталле, когда ослепительно яркое солнце отражалось от Импалы, или, быть может, это были глаза Люцифера на лице Сэма. Он не уверен, Люцифер тоже.       Комплексная сделка.       «Двойная звезда», – добавляет Люцифер так лениво-удовлетворенно, насколько это вообще возможно, когда Сэм думает о них как о двух, становящихся одним целым. Он без колебаний ставит Сэма на свой уровень, как равноправного партнера по орбите.       Сэм всегда чувствует исходящее от него притяжение. Черт, Сэм чуть не задохнулся в ледяном вакууме его благодати. И он не может представить, что Люцифер чувствует то же самое, что бы тот ни говорил. Даже одолевая его (что Люцифер допускает, как оборот речи для Сэма, пускай они оба знают, что это не совсем точно: нельзя тащить кого-то вниз, если он не идет добровольно), это не было демонстрацией силы. Сэм всего лишь человек. Он хорошо осознает, какой он человек. И насколько человечно то, как он любит Люцифера.       А Люцифер любит его в ответ. Как он может любить в ответ?       Вот чего Сэм никак не может взять в толк. Он может смириться с тем, что Люцифер в нем нуждается. Без него Люцифер вернется к телам, которые истончаются вокруг него, к открывающимся на коже ожогам, похожим на места падения метеоритов. Он может смириться с тем, что Люцифер хочет его, хочет обладать им и обнимать, прятать в глубине самого себя, где Сэм был бы в большей безопасности от пыток Клетки (хотя он никогда не был в безопасности. Это неизменно, ведь в аду нет убежища, только короткая передышка. Прохладные пальцы-перья, скользящие по его душе, чтобы успокоить образовавшиеся трещины).       Как он может принять любовь от существа, что когда-то поклялось посвятить ее только Богу? Как он вообще мог это выдержать?       Дело даже не в гордыне. Это непрактично. Дело в том, что Люцифер может называть их зеркалами и половинками сколько угодно, но он никогда не сможет изменить тот факт, что Сэм родился в грязи, как и все остальные на Земле.       Есть снимки Земли, сделанные с Луны. На них она кажется такой маленькой.       «Если ты хочешь полететь на Луну, я доставлю тебя на Луну», – предлагает Люцифер.       Сэму требуется минута, чтобы переварить. Это сказано так небрежно, как если бы кто-то предложил сходить в магазин за молоком. Межпланетная поездка за продуктами. Для архангела, может быть, иначе – расстояние от Земли до Луны такое же, как дюжина или около того футов от двери мотеля до дивана, на котором они сидят.       – Ты кое-что упустил, – наконец говорит Сэм.       Его взгляд скользит по комнате туда, где нет Дина, но мог бы быть. Он продолжает разговаривать с Люцифером вслух. Это заставляет чувствовать себя...неловко.       Люцифер снова обращает на себя его внимание, чувствуя укол ревности, достаточно холодный, чтобы волосы Сэма встали дыбом (дезориентирующее напоминание о том, что хотя его душа более чем привыкла к минусовым температурам, его тело все еще дрожит, как и у любого другого). Люцифер не утруждает себя тем, чтобы скрывать это. Сэм невольно улыбается. Быть может, в Люцифере есть части, которые почти нормальны, почти человечны. Они с Дином соперничают за один и тот же ограниченный ресурс – внимание Сэма. Единственная причина, по которой Люцифер не сражается усерднее, заключается в том, что он уже победил, по большей части. Пальцы Сэма скользят взад-вперед по другому запястью, но это делает не он.       «Тебе не хватает широты взглядов», – отвечает Люцифер.       То, что он говорит на самом деле, легче перевести как «нам не хватает широты взглядов», но между ними слишком мало препятствий для тенденции енохианского к местоимениям множественного числа.       (Когда Сэм отвечает ему по-енохиански, он говорит «нас». Он говорит «наш». Говорит «мы». По-английски, вслух, они снова становятся отдельными существами. Я и Люцифер. Люцифер и я. И это кажется Сэму таким же чуждым, как и сам язык.)       «Все вращается вокруг тебя», – продолжает Люцифер, и множественное значение этого утверждения заставляет Сэма сдержать улыбку.       – Это не так, – говорит он.       «Так должно быть».       – Я этого не хочу, – Сэм замечает, что его пальцы замирают.       Люцифер осторожно меняет свою формулировку на «Я вращаюсь вокруг тебя». В его выборе слов нет никакой двусмысленности. Местоимения единственного числа, но тоже чересчур формальные. Сэм задел за живое, о существовании которого даже не подозревал.       – Ты архангел, – протестует Сэм, – Это моя жизнь сформировалась вокруг тебя.       «Каждый выбор, который я делал с тех пор, как узнал, что ты появишься на свет, был связан с тобой».       (Что глубже, чем сознательные мысли – благодать и душа сливаются в одно существо, шепча: «Некоторые из них причинили нам боль, мы сожалеем, мы прощены, мы бы ничего не изменили».)       Люцифер признает: «Их было не так уж много. В основном я прижимался к решетке, чтобы хоть мельком увидеть, узнать о тебе хоть какие-то подробности, и ждал того дня, когда ты освободишь меня. И затем... снова ожидание. Хотел бы я, чтобы ты пришел ко мне раньше, даже зная, что ты этого не сделаешь». Формальность скрывает нежность в его словах, которую Сэму больно слышать.       – Ты больше не будешь ждать. У тебя есть то, что ты хочешь, – енохианский звучит забавно на человеческом языке. Этому не суждено было быть. Сэм все равно пытается привести все в порядок, уговаривая Люцифера вернуться. Люцифер вторит ему: «чего хочешь ты, чего хотим мы, мы, мы, мы».       Люцифер – это звезда, удерживаемая во плоти Сэма. Либо он должен стать кем-то меньшим, чем он есть на самом деле, чтобы соответствовать, а Сэм знает, что не станет, он может чувствовать его непостижимое напряжение, которое каким-то образом никогда не заставляет клетки Сэма гореть.       Сэм думает о ком-то, кто стоит на Луне и тянется вверх, чтобы подержать в руках далекое изображение Земли. О пробуждении от кошмара и Люцифере, держащим его за лицо, сила которого направлена на то, чтобы Сэм мог чувствовать комфорт от контакта кожи к коже, даже когда у Люцифера нет собственного тела.       О Люцифере, заблудившемся внутри Сэма. Сбитом с толку и дезориентированном, потому что Клетка была построена для того, чтобы держать его взаперти, не давать столько пространства, сколько ему было нужно, не держать его в безопасности и тепле, не отражать мысли Сэма, когда он начинает волноваться, а Люцифер не отвечает ему в течение нескольких часов, что приводит его обратно на передний план их сознания.       Люцифер огромен. Непостижимый. Архангел.       Люцифер – это тоже Сэм.       (И в этом смысле Сэм тоже Люцифер, и все еще, несмотря ни на что, человек.)       – Ты действительно возьмешь меня с собой на Луну? – спрашивает Сэм. Одна рука сжимает другую. Один из них сделал это, никто не знает, кто именно. Никого это не волнует.       «На любую из них», – отвечает Люцифер, открывая целую плеяду вариантов, о которых Сэм даже не подозревал, что может думать.       – Только на одну, – говорит Сэм, не давая Люциферу забрести слишком далеко от дома.