Восточный экономический форум

Выстраивать отношения с иностранными городами – задача важная, но, надо признать, весьма утомляющая. Восточный экономический форум проходил в нынешней столице ДФО уже который год подряд, и на повестке дня (вернее, четырех очень занятых дней) были задачи, крайне важные для развития Дальнего востока: наращивание деловых связей со странами Азиатско-Тихоокеанского региона, презентация прорывных технологий, заключение инвестиционных контрактов. Помимо всех городов-административных центров на кампус Дальневосточного федерального университета, где из года в год проводился форум, прибыли делегации из рекордных шестидесяти восьми стран. Лёня стоял в компании директоров каких-то чрезвычайно важных компаний, вполуха слушая их заключительную на вечер беседу. Он смотрел на Вову, который, стоя поодаль от Амурского, активно обсуждал что-то с одним из индийских городов. На английском – Хабаровск даже удивлялся, как быстро Владивосток стал полиглотом, выучив уйму языков. По большей части азиатских, конечно. Первым он отточил корейский: спасибо кей-попу, благодаря нему Приморский идеально поставил произношение, и теперь песни твайс в его исполнении слушать можно было бесплатно, онлайн и без регистрации. Дальше взялся за японский – с иероглифами хоть и пришлось повозиться, но аудирование в лице сотен просмотренных серий аниме тоже сыграло на руку: теперь он мог смотреть без субтитров практически что угодно. С китайским, правда, всё было не так просто: количество интонаций, казалось, любого иностранца в могилу сведет, а с чтением, где все строилось исключительно на иероглифах (в отличие от японского, где ситуацию хоть как-то спасали 2 слоговые азбуки), вроде даже не стоило начинать. Так нет же, Вова сговорился со своими китайскими друзьями – Харбином и Суйфэньхэ, чтобы те помогли ему познать азы родного им языка. Те согласились с радостью, да и как отказать Владивостоку с его-то природным обаянием. И ехать до них было всего-ничего – Суйфэньхэ вообще жил всего в двух сотнях километров от него (зараза такая, Вове до китайской шушары в три раза ближе, чем до Хабаровска), так что на выходные он спокойно мог умчать постигать чертоги языка к своим иностранным друзьям. Вот поэтому Лёня и удивлялся, как он ещё хинди не освоил. Хотя чаще Амурский бурчал по поводу того, что другие города могли бы поучить русский – не всё же Вове на их языке говорить. На это Владивосток гордо поднимал голову, и, аргументируя свое рвение тем, что он – будущее "окно в Азию", шёл прописывать очередной незнакомый иероглиф. Вова закончил беседу с городом крепким рукопожатием и словами "I'm very thankful for your consideration, let's meet next year too", улыбаясь солнечно, как он это всегда умел. Тактильность свою на эти дни поубавил, конечно, не будет же он бросаться с пламенными объятиями делегациям из ныне неприезжавших стран. Держался со всеми максимально обходительно и вежливо, буквально влюбляя своей искрящейся улыбкой и приятной речью. Владивосток едва заметно вздыхает, когда гость уходит – устал, сразу видно. Лёне видно: кто-то другой, вероятно, и внимания бы не обратил – нынешняя столица, надо признать, отлично держится, не давая никому и повода для беспокойства. Может, оттого, что Вова от природы был достаточно энергичным, а может, просто хотел, чтобы все его уважали: вот какая умница-столица, столько дел переделала, так еще и на что-то силы остались! Только вот перед Хабаровском этот театр можно было не разыгрывать, слишком уж хорошо он был знаком с обязанностями главы региона, пусть и не проводил никогда форумов более чем на семь тысяч человек. Вова замечает его и машет издалека, как радостный пятилетний ребенок, пусть и более сдержанно, чем обычно. Хабаровск несколько замученно, пусть и не подавая вида, дослушивает прощальные речи своих коллег, и направляется к Владивостоку. — Что, столица ДФО, отработал? — беззлобно спрашивает Лёня, неспеша подходя к Приморскому. И нет, он совсем не дуется, что столица теперь Владивосток. Ни капельки. Только вредничает иногда. — Почти триста соглашений на сумму более трёх триллионов рублей... — вздыхает Вова, после чего обессиленно падает в объятия Лёни – первый раз за долгое время. — Все так хорошо потрудились. — Ага, — спокойно отвечает Амурский, вороша шёлковые волосы Владивостока одной рукой. — Ты со всеми закончил? Уже почти полночь, какого хрена ты задержался так надолго? — Мне нужно было оказать всем соответствующий прием, будто ты не понимаешь, — вздыхает Вова, укладывая подбородок на удобное плечо Хабаровска. — Тем более, наши города тоже ещё не все уехали. — Кого тут ещё черти держат? — недовольно фыркает Лёня, продолжая перебирать волнистые черные пряди. — Айхан вроде еще часа четыре назад ретировался, разве остальные не были с ним? — Мирон и Соёл уже тоже ушли, — Приморский прижимается к Хабаровску ближе, продолжая обнимать его. Людей вокруг уже почти не было, так что он мог позволить себе минутку тактильности. — Клим сказал, что проводит Юку и Агнию до отеля, о них можно не волноваться... остальным я заказал такси, так что они доедут туда тоже, как только закончат... — Твои любимые азиаты уже тоже разъехались? — у Хабаровска проскальзывает явная нотка ревности в интонации, после чего он берёт Вову большим и указательным пальцем за одну щёку, немного оттягивая ее в сторону и вызывая характерное "ай-ай-ай!!" со стороны последнего, заставляя его отпрянуть. — Вдоволь со всеми наобщался? — Это были деловые переговоры, — обиженно бубнит Приморский, потирая оттянутую щеку одной рукой. — Я всех проводил, так что... — Так что и нам пора сваливать с твоего обожаемого кампуса! — замученно заканчивает Хабаровск, разворачиваясь в сторону выхода из главного корпуса и попутно снимая с шеи бейдж на длинной синей ленте. — Пошли, нас уже такси ждет. Владивосток устало, но благодарно улыбается – добраться до своей уютной квартиры ему сейчас хотелось как никогда раньше. За эти четыре дня он успел так наработаться, что у него голова кругом шла от громких речей из динамиков по всему университету и постоянной перестройки с одного языка на другой, так что он был рад, что Лёня взял на себя такой вроде бы незначительный, но приятный жест. Он быстро нагнал его и пошел рядом, держась чуть позади. — Ядрёна мать, — выругивается Амурский, не успев открыть дверь на улицу. — Что, блять, с погодой? — он поднимает взгляд на небо, которое от ночной университетской подсветки выглядело бордово-серым из-за густых облаков. Дождь, нет, ливень шёл просто стеной – откуда, чёрт его возьми, он взялся, когда в обед на небе было ни облачка? Еще и влажность эта дохренеллионпроцентная в начале сентября, которую Лёня терпеть не мог – глотка свежего воздуха не сделаешь, душно, как в сауне. — Ого, я и не заметил, что она так испортилась, — стоя под козырьком главного корпуса, удивленно хмыкнул Вова, задумчиво глядя на темное небо. — Зато представляешь, как уютно будет засыпать под звук дождя! — недолго подумав, заканчивает он и довольно улыбается, глядя на Хабаровск. Лёня обессиленно вздыхает. Да-да, засыпать, естественно. Хабаровск, вопреки гигантским объемам дипломатических бесед и десятков подписанных соглашений на благо его региона, засыпал в эти дни не так сладко, как желал бы этого его утомленный, пусть и бессмертный, организм. Виной тому было постоянное, надоедающее, буквально отовсюду возникающее повышенное внимание к Владивостоку. Нет, он хорошо понимал, что все эти рукопожатия, беседы и прочие раздражители – исключительно для развития страны и региона в частности, а с их постоянной проблемой внутренней миграции на запад (чтоб пусто было всем придуркам, которые к этому мудаку Москве переехали) и вовсе необходимо, иначе вся их весёлая дальневосточная компания через сотню-другую лет поголовно городами-призраками окажется. Вот только даже трезвый взгляд в разрезе на столетия вперёд не помогал, когда Вову в очередной раз завлекал в активную беседу кто-то из азиатских городов. Китайские ребята так и вовсе не церемонились даже на таком мероприятии международного масштаба – взять за руку, похлопать по плечу, приобнять Владивосток для них было на раз плюнуть, да и сам Вова особо против-то не был, радостно встречая любой тактильный контакт, пусть и более сдержанно, чем обычно. Лёне оставалось только исподлобья смотреть на то и дело возникающих рядом с Приморским чрезвычайно важных – убери, блять, от него свои руки – личностей, мысленно одаривая свою невозможность изолировать Вову в своей квартире самыми ласковыми выражениями. Это постоянное раздражение хоть и подбешивало, но – вот спасибо, – как столицу сего гигантского празднества Приморского постоянно куда-то уводили, Хабаровск даже моргнуть не успевал. Новосибирск, вероятно, где-то в расчётах порядком напутал, и создал не машину времени, а машину телепортации – иначе Лёня не мог объяснить, как только что стоявший чуть ли не перед его носом Владивосток спустя секунду оказывался в эпицентре обсуждения строительства зернового железнодорожного терминала "Забайкальск-Маньчжурия" на другом конце уровня. Естественно, что они ходили вместе далеко не по всем презентациям, обращениям и пленарным заседаниям, оттого и раздражало ещё больше, когда Владивосток уводили даже в его законное время отдыха (которого, надо признать, у него не было уже минимум недели три – подготовка тоже заняла достаточное количество дней). Что там, Лёня даже не знал, поел ли Вова за это время по-нормальному хоть раз. На третий день форума он отчаянно попытался заставить его перекусить, отведя того в кафе в обеденный перерыв, и как же невовремя там оказалась делегация из Вьетнама, горячо желающая обсудить с Владивостоком возможности сотрудничества за прогулкой по интерактивной выставке на бухте Аякс. "Прости, Лёнь, я позже доем" – виновато помахал ему Вова, уходя с иностранными гостями, и стоит ли уточнять, что свой и так скромный обед он оставил, не съев даже половины. Он понимал, конечно, что приезжает почти исключительно по работе, но осознание того, что Вова постоянно находился близко, но не рядом, скребло на душе противно. И холодным рассудком он отлично осознавал, что хотя бы на таком мероприятии ему стоит поумерить свои желания (это ведь всего на какие-то чёртовы четыре дня), да вот только сердцу не прикажешь – и он в очередной раз провожал взглядом Вову, который шёл обсуждать экономические проблемы мирового масштаба. По сравнению с уютными выходными, которые они проводили вдвоём, такое времяпрепровождение его просто неимоверно раздражало – Владивосток вроде бы здесь, но вроде бы очень далеко, ещё и напрочь занятый постоянными претендентами на его внимание. В их совместном досуге ему, по большей части, было абсолютно всё равно, чем они заняты – пытаются ли выучить новую хореографию, попутно ругаясь на тему того, кто чью позицию займет; за просмотром ли нового аниме с восхищенными возгласами о рисовке и идеальном сходстве с мангой; или просто болтая до поздней ночи о всякой ерунде, пока они оба не отключатся. Главное, что Владивосток был в его распоряжении. А сейчас он в его распоряжении не был. Как морковка перед носом – маячит-маячит, да не дотянуться. И это бесило. Невероятно бесило. Леонид в принципе привык к тому, что Вова – что-то настолько его, что-то настолько близкое, изученное вдоль и поперёк, по умолчанию принадлежавшее Хабаровску, что любые попытки кого угодно хоть сколько-то присвоить себе даже малую часть Владивостока воспринимались им в штыки. Оттого он и не любил, когда Вова его компании предпочитал его компании кого-то из городов Азии: мол, на кой чёрт тебе сдались они, когда у тебя есть я. Так что и спать в ближайшее время – как бы ему не хотелось уложить под одеяло свою занятую столицу округа – он не планировал. Лимит терпения по поводу вечно исчезающего Приморского был исчерпан донельзя, и единственное, чего ему сейчас хотелось – пресытиться им так сильно, чтобы заполнить опустошение от этих нескольких дней хотя бы немного. Они сели в ожидавшую их у входа в корпус машину, после чего Хабаровск коротко уточнил адрес и закинул одну ногу на другую. Он лениво посмотрел в окно, по которому бойко стучали и скатывались крупные капли дождя – сентябрь в Приморье, как всегда, выдался очень тёплым, и такие ливни были хоть и нечастым, но вполне себе обычным явлением. — У меня язык отсох, — жалуется Вова, расстегивая пару верхних пуговиц на рубашке и оттягивая надоевший, туго затянутый галстук, одной рукой. — Может, даже голос завтра сядет... Ты ещё полностью здесь разденься. — "Может"? Ты реально думал, что не повторишь судьбу прошлого года с таким-то количеством понаехавших? — Лёня искоса поглядывает на Владивосток, подпирая подбородок одной рукой. Второй он взял бутылку воды, стоявшую в подставке для напитков снизу, и протянул ему, встречая радостно-благодарный взгляд. — Надежда умирает последней, — устало вздыхает Приморский, откручивая крышку. — хотя по сравнению с четырьмя тысячами человек на прошлом форуме, в этом году было почти в два раза больше... ну, во всяком случае, это на благо региона, так что походить денек-другой без голоса не так страшно! Вова улыбается устало, но довольно, и откидывается на спинку сидения. Подносит горлышко бутылки к слегка подсохшим губам и делает пару больших глотков, жадно выпивая прохладную воду. В горле после многих часов переговоров была сплошная Сахара, так что он осушил половину бутылки практически моментально. Лёня смотрит на него затуманенно, внимательно следя за каждым движением. Как поднимается его кадык, когда тот глотает воду, как по подбородку скатывается капля, которую он опрометчиво пропустил мимо рта, как вытирает ее тыльной стороной ладони. Волнистые волосы от влажности выглядели слегка взъерошенными, а ко лбу прилипло несколько прядок. То ли утомленное сознание Амурского что-то надумывало, то ли Владивосток действительно выглядел чертовски соблазнительно сейчас. Хабаровск судорожно выдыхает, отводя взгляд куда-то на улицу – куда угодно, лишь бы не на Володю. Перед глазами мерцали огни ночного города, теряющие четкость от капель дождя на стекле. Он упорно пытался переключить мысли с человека, сидевшего по правую сторону от него, на что угодно другое, ощущая, как в нижней части живота все начинает сигнализировать о невозможности сдерживаться больше. Попытки были похожи на нападение на танк с водным пистолетиком: образ Владивостока возникал перед глазами только ярче, а подсознание уже ликовало, что сейчас они (почти) наедине. Лёня несильно ударил себя ладонью по щеке, зажмуриваясь и успокаивая себя фактом того, что скоро они окажутся у Вовы. Спустя некоторое время они уже проезжали по Золотому мосту – машин в такое время почти не было, так что дороги оказались свободными (и хвала богам, в вечерней пробке Леонид бы точно стоять не хотел – может, и хорошо, что они задержались до полуночи). Хабаровск несколько загипнотизированно следил за длинными белыми балками, тянущимися высоко вверх и исчезающими высоко в туманном облаке. Далеко внизу свечение города отражалось от чёрных волн моря, ложась на воду длинными жёлто-оранжевыми полосами. Вова жил практически в самом центре, так что по пустынной ночной дороге ехать оставалось совсем недолго, и Лёня мысленно молится, чтобы они прибыли как можно скорее. Словно услышав мысли Амурского и одновременно желая его подразнить, хотя нет – заставить начать терять того самообладание, – Владивосток медленно стягивает темно-синий пиджак, аргументируя это ленивым "жарко". Хабаровску уже до жути хотелось избавиться и от остальных составляющих его делового костюма – четыре дня он в нем чуть ли не спал, только ежедневно меняя заранее подготовленные рубашки. Ему шёл, определённо шёл деловой стиль, особенно в контрасте с его повседневной одеждой, да вот только Лёня так насмотрелся на него в этом тёмно-синем смокинге с бейджем на длинной ленте и чёрным галстуком, что сейчас он был готов выкинуть его к чертям. — Знаешь, Харбин много полезного позавчера рассказал, — Вова задумчиво глядит куда-то вдаль, пытаясь выудить из огромного количества воспоминаний за прошедшие дни свой разговор с близким ему китайским городом. — Это было на конференции "инфраструктура как драйвер роста", по-моему... тебя ведь там не было, да? Нет, Владимир Приморский, не было. И ты продолжаешь ходить по ебейше тонкому льду, рассказывая о своем интересном времяпрепровождении со своими азиатскими ублюдками. Вова даже догадывается, возможно, да вот останавливаться не собирается: спасает его только тот факт, что он – Владивосток, и границы дозволенного по отношению к Лёне у него больше, чем у кого-либо еще. Только вот сейчас лёд под его ногами начинал хрустеть, ломаться, а Вова, кажется, в силу своей замученности упорно этого не замечал. — ..и вот, он рассказал об опыте Китая в этой ситуации... — Лёня упускает начало рассказа, который в данный момент был интересен ему в последнюю очередь. — И знаешь, в нашем регионе тоже можно будет такое провернуть! Мы пообщались с ним после конференции, и он дал мне еще пару идей, как нам лучше решить это. Вова улыбается куда-то в пустоту – с яркой искоркой надежды, и так, мать его, довольно, что у Хабаровска все внутренности сводит от того, что улыбка эта вызвана воспоминаниями о ком-то другом. Отвечая ему что-то невразумительное в духе "ага, можно", он с огромным облегчением выдыхает, когда понимает, что они приехали. Он быстро расплачивается и выходит на улицу – дождь даже не собирался прекращаться, продолжая литься стеной. Лёня сгинает левую руку в локте и поднимает её над головой, как бы пытаясь защититься от воды. Получалось, естественно, не особо хорошо, поэтому он наскоро обходит машину, хватает Вову за локоть и поспешно тащит его в сторону дома. Владивосток смеётся, поспевая за ним, и пытается укрыть голову снятым пиджаком. От его смеха тепло по всему телу разливается, и Хабаровск даже улыбается сдержанно тоже, ощущая, наконец, что они остались вдвоём. Им как-то удалось не промокнуть насквозь за тот короткий промежуток времени, что они бежали до дома, но дождь свой след всё же оставил – в виде крапинок на одежде и слегка промокших волос. Оттого было так сладко оказаться, наконец, в сухом светлом подъезде. — Боже, наконец-то, — радостно выдыхает Вова, открывая дверь и заваливаясь на порог. — Я думал, что помру. Владивосток обессиленно кидает пиджак на банкетку, попутно снимая обувь и бейдж с шеи. Он по наитию идет в темноте на кухню, не включая основное освещение – ограничивается неяркой подсветкой; и сразу наливает себе большой стакан прохладной воды. Выпивает его жадно, до последнего глотка – бутылку-то ещё в такси осушил – и ставит стакан на стол с негромким стуком. Вздыхает довольно, снова утирая уголки губ тыльной стороной ладони, и словно вспоминает что-то. — Чуть не забыл, блин! По поводу развития рекреационной сферы вместе с Сеулом, он сказал, что можно... Договорить Приморский не успевает – его припечатывают к ближайшей стене, обрывая поцелуем его речь на середине. Лёня переплетает пальцы одной руки с ладонью Вовы, а другой тянет на себя за спущенный галстук, целуя жадно, с напором. Он давит своими губами на его, довольно резко углубляя поцелуй и не собираясь теперь отстраняться ни на секунду – он терпел чересчур много, буквально жил в ожидании момента, когда сможет завладеть им полностью. Хабаровск целует долго, даже слишком, отстраняясь только затем, чтобы сделать вдох и впиться в его губы снова. — Лё... мх... — Владивосток пытается что-то сказать, но в этом недлинном промежутке успевает только вдохнуть коротко перед тем, как его губы снова накроют чужие. На поцелуй даже отвечать не получается – Лёня целует настолько жадно, с напором и так по-собственнически, что ему остается только сдавленно мычать в губы Амурского. Хабаровск жадно сминает губы напротив, и, кажется, думать ни о чем другом больше не может – доламывает тот чёртов лед окончательно, позволяя себе утонуть в омуте вместе с Владивостоком. Притягивает Вову к себе за талию невозможно близко, прикусывая его нижнюю губу до крохотных ранок, и ощущает, наконец, что уж теперь-то Приморский только его. Во второй раз отстраняяется на подольше, восполняя недостаток кислорода, им самим же и созданный. Дышит тяжело, как и Вова, и смотрит на него чуть ли не дико – ясно давая понять, что одними поцелуями тот сегодня точно не отделается. — Что-что, говоришь, Сеул предложил?.. — он мгновенно стягивает с Приморского галстук и целует в шею с левой стороны, оставляя там яркий засос и заставляя того издать приглушенный стон. — Давай, может, и про ваши переговоры с Харбином сразу расскажешь? Владивостоку эту интонацию объяснять не надо: по меньшей мере она означала, что Хабаровск дуется на то, что тот обделил его совместным времяпрепровождением, предпочитая ему кого-то из азиатских друзей, по большей – что сейчас его будет ждать тотальный трындец. Нынешняя ситуация относилась как раз ко второму пункту, так что даже разумные аргументы здесь были абсолютно бессильны. — Ты же знаешь, что я не... ах! — Вова пытается сказать что-то: скорее для того, чтобы не оставлять вопрос без ответа, чем переубедить Лёню, но делает резкий вдох, когда тот проводит языком по тонкой коже над ключицами. — Это же только... пере... говоры... — А объятия с китайскими городами тоже частью переговоров считаются? — Хабаровск надавливает коленом между ног Владивостока, заставляя того резко прогнуться в спине и издать короткий стон, и одновременно расстегивает пуговицы на его рубашке. Коленом давит именно туда, куда нужно, чтобы Вова резко вцепился руками за его плечи и издал судорожный вздох – Лёня прекрасно знал, как возбудить его быстро. — Я же не мог оттолкнуть их, когда... — Хабаровск не дослушивает, снова впиваясь в его губы своими и проводя теплыми руками по его вздымающейся груди. Указательным и большим пальцем слегка скручивает его сосок, заставляя Приморского издавать протяжные стоны в поцелуй – делает так нарочно, отлично зная, насколько он чувствителен в этих местах. — Всё, помолчи, — недовольно, но не грубо затыкает его Хабаровск, неохотно отстраняясь от поцелуя и пресекая на корню попытки сказать того хоть что-то. Он подхватывает взвизгнувшего Вову под бедра, быстро опрокидывая его на кровать позади. — Больше ни слова о них слышать не хочу. — Так ты же сам нач... — пытается возразить Вова, но внезапно получает щелбан по лбу: не такой сильный, чтобы боль напоминала о себе ноющим чувством на месте удара, но достаточный, чтобы издать характерное "ай!" — Лёня, это абьюз! — Да хоть домашнее насилие, — Хабаровск прислоняется своим лбом ко лбу Владивостока, шепча ему практически в самые губы. — Дай мне пресытиться тобой. Вова вспыхивает, ощущая горячее дыхание прямо напротив своих губ. Медлит пару секунд, после чего не удерживается и целует Лёню невесомо, быстро, слегка касаясь. Прикрывает глаза, судорожно выдыхая, когда Хабаровск прижимает его к себе – уже не так резко, скорее трепетно, но все еще с напором. Он обхватывает Амурского за плечи, снова уводя его в поцелуй – влажными губами касается нежно, мягко. Лёня довольно отвечает, сминая по очереди то верхнюю, то нижнюю губу, и проникает языком в слегка приоткрытый рот. Инициативу от Вовы он любил больше, чем посраться с Москвой: его малейшие движения от столицы округа с ума сводили, заставляя Хабаровск почувствовать особенную близость между ними. И терять самообладание ещё больше. Амурский водит руками по его торсу, даже не удосуживаясь снять белую рубашку полностью – к чёрту лишние действия, когда можно наконец прикоснуться к желанному телу. Шумное дыхание и негромкие стоны Владивостока ласкали слух, заставляя буквально раствориться в них – он наконец слышал то, что было предназначено только ему. Лёня наклоняется над его грудью, опираясь руками по обе стороны, и проводит горячим языком по ареоле нарочно медленно: Вова в спине прогинается, пальцами ног простыни сжимает, навстречу подаётся. Хабаровск проводит дорожку из поцелуев от груди к нижней части живота, умело обходя места, где тому могло быть щекотно – он на этом теле каждую клеточку знал. Лёня кладет руку поверх члена Вовы, и гладит через плотную ткань брюк от основания к головке, надавливая ладонью на чувствительную кожу. Владивосток дёргается, нечаянно задевает коленом стояк Лёни и внутренне поражается, насколько тот успел возбудиться – господь, да он просто каменный там, и как давно он терпит? Володя прикусывает нижнюю губу и начинает подрагивать от ласк Хабаровска: в зависимости от ситуации Лёня всегда мог либо возбудить его в мгновение, либо поиздеваться и сдерживать его оргазм до талого, доставляя и этим какое-то особое удовольствие. Вот и сейчас действовал не медля – у Вовы от умелых движений, нарочно сильно задевающих головку члена, встало довольно быстро. — Только можешь аккуратно, хорошо? — Владивосток отворачивает голову вбок, стыдливо отводя взгляд куда-то в сторону. — Мы уже давно не... — Мог не уточнять, дурак, — беззлобно усмехается Хабаровск, целуя его в щеку. Вова в принципе мог не уточнять, как и что ему стоит делать – они уже давно научились считывать мысли и желания друг друга без слов, по жестам, им одним понятным. Где-то на подсознательном уровне успевают уловить малейшие движения, звуки, и оба по глазам читают – так просто, словно это и не другой человек вовсе. Лёня быстро избавляется от одежды, чуть ли не болезненно сжимавшей его стояк, и скидывает надоевшую рубашку. А вот рубашку на Вове оставляет – какое-то особое удовольствие доставляло, что она с одного плеча спадает, оголяя светлую кожу у шеи. А ведь так хотел ее содрать поскорее, надо же. Хабаровск стягивает с Владивостока выглаженные брюки вместе с бельем, и усмехается до жути довольно, когда проводит рукой по оголенной коже паха и слышит, как Приморский чуть ли не подавился воздухом от захлестнувшего его удовольствия. Из верхнего шкафчика прикроватной тумбочки достает смазку, и льёт её себе на пальцы чрезмерно много – несколько капель с ладони даже падают на внутреннюю сторону бедра Вовы, от неприятного холода которой он недовольно съёживается. Лёня откидывает тюбик черт знает куда, а чистой рукой растирает упавшую смазку по коже Владивостока. У Приморского от ласк дыхание сбивается окончательно, а тело мелкой дрожью пробивает. Хабаровск тоже на взводе: он бы прямо сейчас начал вдалбливать Вову в эту чёртову кровать, но каким бы невыносимым не был его стояк, Лёня никогда не позволял себе этого делать, если Вова был не подготовлен. Тем более в таких случаях, как сейчас – у них не было секса уже около месяца, так что остатки рассудка тихо намекали о необходимости того растянуть – вполне разумно, надо отметить, для захлестнувшего Хабаровск нетерпения. Лёня слегка растирает смазку между пальцами, нагревая её, после чего осторожно вводит фалангу одного пальца в упругое колечко мышц. Хабаровск в целом никогда на смазку не скупился, несмотря на ворчание Приморского о том, что они на её покупке обанкротятся, но в этот раз совсем много выдавил – первый палец входит в него так легко, что Володя даже почти не жмурится. Ненадолго оставив внутри только один палец, вводит второй – уже ощутимее, конечно, так что Вова сжимает простыни двумя руками, поджимая губы. От смазки внутрь входит плавнее, чем обычно, и дает привыкнуть какое-то время. Внутри Приморского влажно и так горячо, что Лёня думает только о том, как бы поскорее пальцы на что посущественнее заменить, и блаженно представляет, как тот будет сжимать его сегодня особенно сильно. Пальцами аккуратно двигает на манер ножниц и безошибочно задевает ими простату – едва касаясь, дразняще, с удовольствием наблюдая, как Вову от этого выгинает. Перед тем, как ввести третий палец, Хабаровск кладет свободную руку на основание члена Приморского и массирует ладонью несильно, отвлекая от неприятных ощущений. Стратегия работает на все сто – Вова даже не замечает, как он вводит еще один, и всем телом подается навстречу его ласкам, постанывая негромко. Владивосток в целом не очень любил, когда его растягивают, но Лёня и к этому спокойно приспособился: знал миллион методов, как отвлечь его от боли, а внутри быстро находил и задевал простату, так что даже подготовку делал для него максимально приятной. Что уж там, практики у них было достаточно, так что Амурский подолгу изучал тело Вовы, каждый раз находя всё новые способы, как свести его с ума от удовольствия. Хабаровск усмехается как-то даже подло, когда начинает одними подушечками пальцев как бы невзначай задевать его простату. У Вовы с губ слетают рваные звуки вперемешку со стонами, он бессознательно приподнимает бедра навстречу руке Лёни, да только тот маневрирует умело, продолжая невыносимо мало касаться его. Владивосток хнычет, явно неудовлетворённый мимолетными прикосновениями, а Лёня продолжает издеваться, не давая большего – мол, смотри, какого мне было всё это время, потерпи теперь и ты тоже. Вова смотрит на него затуманенным взглядом почти умоляюще, раздвигая ноги пошире, и Хабаровск не выдерживает: издав тихое "ох, блять", несколько резко вынимает все три пальца и спешно размазывает остатки смазки по своему изнывающему члену. Владивосток вздыхает разочарованно, когда внутри становится невыносимо пусто. Время, когда Лёня поудобнее устраивается на кровати, раздвигая его ноги, тянется целую вечность, но, благо, пытка заканчивается, когда он чувствует головку у своего входа. Хабаровск начинает медленно – сдерживается изо всех сил, чтобы не войти на всю длину сразу. Только вот подготовил он его очень хорошо: Вова чувствует приятное натяжение изнутри и охотно насаживается сам, протяжно судорожно выдыхая и зажмуриваясь от удовольствия. Колечко мышц плотно облегало пульсирующий член, и Владивосток стало с ума сводить чертовски приятное чувство наполненности внутри. Хабаровск входит чуть больше, чем наполовину, и приглушенно стонет, ощущая, насколько горячо и влажно было в Вове. Быстро смекая, что и тому было мало, он подхватывает Владивосток под бедра и толкается почти на всю длину, выбивая с губ Приморского громкий стон. Сам зажмуривается до белого света в глазах и внутренне ликует – он этого момента, кажется, целую вечность ждал. Лёня довольно быстро наращивает темп, делая резкие толчки и сжимая тонкую кожу на бедрах у Вовы, порыкивая при этом. Стенки мышц сдавливали каждую пульсирующую венку на его члене, и от сильного возбуждения это ощущалось особенно ярко, заставляя входить на полную длину почти каждый раз. Хабаровск немного меняет угол входа, приподнимая бёдра Владивостока, и безошибочно вбивает головкой по простате – Вова резко захлопывает себе рот одной ладонью, что, впрочем, не особо помогает сдержать ещё более громкий стон. Придерживая его в таком положении, Лёня начинает вбивать по ней чуть ли не при каждом толчке, и Приморского это чуть ли не до конвульсий доводит: подается навстречу, стоны даже не пытается сдерживать, а по подбородку от одного уголка губ струйка слюны скатывается. Амурский дышит тяжело и рвано, из-под прикрытых глаз наблюдая за Вовой. Боже, да он от одного его вида кончить готов: по лбу у того скатывались капельки пота, из-за которых пара волнистых прядок намокла, веки немного опущены, а во взгляде, которым он на него смотрит – одно желание. Рубашка слетела с плеч, оголяя их и комкаясь где-то в рукавах около локтей, а соски на вздымающейся груди набухли и кровью налились. Ниже взгляд он предпочёл не опускать, хорошо понимая, что кончит в ту же минуту. Спустя немного времени Вова не выдерживает и кончает первым, прогинаясь в спине с протяжным стоном – после того, как Лёня особо сильно задевает его по простате. Владивосток сжимает его изнутри от приятных судорог, и и Хабаровск хватает ещё на пару коротких толчков, после которых он выходит и в тот же момент обильно изливается Вове на живот. Перед глазами всё взрывается, и ему едва удается не свалиться на Владивосток от нахлынувшего оргазма. Воздуха катастрофически не хватает, а силы внезапно каждую клеточку тела покидают, так что Лёни хватает только на то, чтобы упасть рядом с Вовой, перекинув через него одну руку. Дыхание они восстанавливают долго, а Владивосток подрагивает ещё несколько минут после оргазма. Хабаровск одной рукой выдергивает несколько салфеток с верха прикроватной тумбочки и вытирает сперму с живота Вовы, откидывая их после куда-то вниз – бог с ними, потом приберёт. Лёня поворачивается на один бок и притягивает его к себе двумя руками, касаясь лба горячими губами и зарываясь носом в тёмные волнистые волосы. Прижимает крепко – настолько, насколько остаток сил позволял, конечно, – и одной рукой по спине поглаживает. У Приморского энергии совсем ни на что не остается, поэтому он только льнёт поближе к Лёне, обдавая его шею горячим дыханием. В его объятиях было максимально комфортно, хоть и немного жарко, так что усталость от прошедших дней и их с Хабаровском активной ночи стала стремительно уводить его в сон. — Лёнь, — шепчет Вова устало, изо всех сил борясь с закрывающимися веками. — М? — Амурский достаёт нос из его пушистых волос, прислушиваясь к негромкой речи, едва слышимой на фоне стучащих по подоконнику капель дождя. — Голос сел, — Владивосток проговаривает это хрипло и тихо, на тон ниже обычного, улыбаясь одними уголками губ. Лёня усмехается и накрывает его одеялом, прижимая к себе. Что ж, теперь у него точно есть отличный аргумент, чтобы остаться с Вовой наедине минимум на пару дней.