Трудный ребёнок

Коля был сложным ребенком. Нет, он не капризничал, не препирался со старшими (только тактично поправлял их, если они ошибались – все-таки стыдно в их возрасте путать нафтодиантроновый скелет с гиперициновым), не дрался с соседскими мальчишками, его даже не нужно было заставлять есть кашу – ведь "по микроэлементному составу она идеально удовлетворяет физиологические потребности". Казалось бы, о таком ребенке только мечтать можно, да вот только Матвей так не считал. Нет, конечно, он всей душой любил Новосибирск – а как иначе, когда этот малыш растет у него прямо на глазах, да еще и таким талантливым? Коля был невероятно старательным учеником и неугомонным исследователем, и, благо, тут Матвей всегда был готов ему помочь: они часами могли обсуждать воздействие ферроцианида калия на организм или проводить разного рода физические эксперименты, в процессе которых Тумов мог научить мальчика тонкостям устройства этого мира. Да и учился Коля невероятно быстро: у Матвея даже закрадывались мысли по поводу того, что однажды Сибиряков станет самой яркой звездой научного российского сообщества (как он потом убедился, совсем не зря, чему он был действительно очень рад). Вот только была одна проблема, которая волновала Томск изо дня в день все больше, надоедливо возникая где-то на затворках сознания всякий раз, когда он встречался с Новосибирском. Эмоции. Матвея порой пугало, насколько спокойным рос Коля. Обжёгся? Ничего, стоит обработать рану и всё пройдет. Подарили что-то полезное? Здорово, он давно хотел набор редких реактивов, будет использовать его с умом. Над твоими способностями и стремлениями посмеялся кто-то из взрослых, принижая заслуги пусть и маленького, но такого способного города? Пускай, ведь они все равно заткнутся и поймут свою неправоту, когда он блестяще выступит на очередной научной конференции. Вспоминая себя в этом возрасте, Томск невольно начинал беспокоиться: пускай и он сам рос не самым эмоциональным ребенком, видеть столь инертное поведение Коли и вовсе несколько ужасало. Этот мальчик действительно знал очень много: он мог наравне со взрослыми управлять делами города, с неподдельным интересом создавал новые фармакологические разработки, удивительно хорошо разбирался в вирусологии, а уж сколько мудреных естественнонаучных книг он прочел – и подавно не счесть. Он действительно знал много. Но не о себе. Матвей тяжело вздыхает, останавливаясь посреди светло-коричневого коридора. У него в руках — поднос с небольшим чайничком, парой чашек и крохотной тарелкой облепихового варенья. В воздухе витает мягкий аромат травяного чая, словно успокаивая одним своим запахом. Томск подумывает, что один только аромат ненавязчиво напоминает о позднем часе, поторапливая отправиться спать. "Такое Коля бы точно за аргумент не счел... а вот то, что эфирные масла можжевельника обладают седативным действием и оказывают успокаивающее влияние на нервную систему перед сном, вполне." – мысленно подмечает Матвей, продолжая свой путь в кабинет к Новосибирску. Тот уже несколько дней подряд занят разработкой проекта Академического театра оперы и балета – надо же, решил развивать и социально-культурную сферу жизни горожан, какая ирония для ученого. На предложения помощи Коля спокойно отвечал, что и сам отлично справляется, и вообще ему в одиночку работать спокойнее, поэтому попытки Томска взять на себя хоть какую-то часть работы успехом не увенчались. Только вот за временем Сибиряков следить пока не научился – засиживался совсем уж допоздна (не настолько, чтобы это поспособствовало сбою режима, но достаточно, чтобы вымотанно чувствовать себя в конце дня), не давая своему юному организму возрастных поблажек. Поэтому Тумову приходилось периодически возникать в конце рабочего дня, ненавязчиво напоминая, что время уже позднее – тогда Новосибирск устало кивал головой, дописывал пару документов и покорно шел спать. Вот и сейчас время перевалило за глубокий вечер, а Коля, вероятно, еще с обеда сидит за расчетами и чертежами. Благо кушать он не забывал, потому что "без энергии поддерживать метаболизм и нормальную мышечную работу сложно". От чашки чая на ночь он тоже обычно не отказывался, если, конечно, он был травяной – в черном-то содержание кофеина зашкаливает, который на фазы сна дурное действие оказывает. Матвей доходит до конца коридора и тихо отворяет дверь в кабинет, слегка толкая ее одним плечом. – Коля, мой милый, время уже позднее. Я принес... – Томск не договаривает, останавливаясь посреди комнаты, и окидывает взглядом рабочее место юного города. Новосибирск сидит лежит за письменным столом, уложив голову на левую руку, согнутую в локте. В правой держит перо, а на ладони расцвели небольшие пятнышки от темно-синих чернил, которые потом обязательно будет сложно отмыть. Под острием пера лежит кипа бумаг и несколько больших тетрадей с расчетами и формулами – на одном из листов после строки с числовыми значениями к нижнему правому краю тянулась неровная полоска чернил, которую Коля, по всей видимости, оставил, проиграв в схватке с наступающей сонливостью. Сбоку лежало пару бумаг, сплошь исписанными вычислениями, а к концу страницы несколько строчек были перечеркнуты парой ровных полос – Новосибирск не любил импульсивно сминать листы с ошибками, поэтому всегда откладывал их в сторону, используя потом в качестве черновиков. Матвей тихими шажками проходит в другой конец комнаты, отставляя поднос с чаем на деревянный подоконник, после чего возвращается к рабочему месту Сибирякова и аккуратно забирает перо из его расслабленной руки. Коля даже ухом не ведет – похоже, заснул уже довольно крепко. Новосибирск только посапывает тихонько, лежа левой щекой на согнутом локте, а его светлые прядки спадают в опасной близости от носа, так и норовя его пощекотать. Томск осторожно заправляет отросшие волосы за ухо и едва сдерживает смешок – Сибиряков каким-то образом умудрился оставить небольшое пятнышко от чернил у себя на лбу. – И что мне с тобой делать... – Тумов вздыхает с мягкой улыбкой, после чего аккуратно берет Колю на руки, чтобы тот опирался подбородком на его плечо. Матвей придерживает его одной рукой за спину, убеждаясь, что не разбудил мальчика. Не разбудил, нет – тот только засопел чуть громче, обдавая теплым дыханием шею Томска. Матвей выходит из кабинета так же тихо, и с негромким щелчком закрывая дверь. В мыслях радуется, что Новосибирску на время проектирования театра выделили спальную комнату в том же коридоре, в котором находился его кабинет – он мог не тратить время на дорогу до рабочего места и обратно, из-за которой непременно отбивался бы от и без того загруженного графика. Подмечает, что тот стал немножко тяжелее, кажется? Коля рос быстро, даже слишком, и Томск не был уверен насчет того, как долго он сможет так легко поднимать своего юного ученого. Тумов доходит до спальни довольно быстро, благо идти было совсем недалеко – она располагалась на другом конце коридора, в самой тихой части дома. Приоткрывает дверь так же осторожно, плечом, и заплывает внутрь беззвучно. Окно в комнате слегка приоткрыто, впуская свежий, слегка морозный осенний воздух. Сквозь прозрачную занавеску на деревянные стены падает бледный лунный свет, освещая помещение ровно настолько, насколько нужно Матвею: одной рукой он продолжает держать Колю, а второй тянется, чтобы снять его обувь с худых ног в коротких темных чулках. Успешно справившись с задачей, и оставляя коричневые туфли у входа, Тумов тихо подходит к кровати, одной рукой откидывая одеяло за уголок наискось. Обеими руками сначала осторожно усаживает Новосибирск на мягкую постель, с умиленной улыбкой наблюдая, как тот во сне опускает подбородок к груди. Потом укладывает его на подушку, придерживая за голову и за талию, и отпускает аккуратно, чтобы тот с тихим шорохом опустился на мягкую перину. Накрывает пушистым одеялом, и поправляет так, чтобы Колю со всех сторон укрыть. Потом слушает недолго, как тот мирно посапывает под шелест деревьев на улице, и усаживается на край кровати рядом. Томск подумывает о том, что утром стоит устроить небольшой выговор одному любителю сверхурочно поработать, но все эти мысли добровольно самоликвидируются, когда Коля возит носиком и мило наклоняет голову вбок – у Матвея какой-то приступ нежности к этому ребенку случается, желание ото всех взрослых проблем этим самым одеялом укрыть и от особо ответственной работы спрятать. Чтобы хоть какое-то подобие детства ему создать. Томск одной рукой отодвигает чёлочку Новосибирска со лба, в темноте слегка прищуриваясь. Наклоняется, придерживая светлые прядки, и целует невесомо ровно в то место, где Коля нечаянно чернильное пятнышко оставил. – Отдыхай хорошо, мой милый. – Матвей гладит его по голове и тихо поднимается с кровати, по пути к двери закрывая окно с негромким скрипом. Перед выходом проверяет уснувшего Колю еще разок, и, удостоверившись в его мирном сопении, тихонько закрывает дверь. Травяной чай, конечно, на подоконнике давно остыл. Но Матвей приготовит еще – столько, сколько понадобится.