посмертный опус

=== adagio lacrimoso ===

Уилл Грэм вспоминает, как играл на пианино. Не много и не очень хорошо — отец показывал ему свои скудные навыки, а Уилл с годами перенимал их. Он все еще может наиграть старые версии нескольких песен на клавишах потрепанного спинета дома. Бывшего дома, исправляется он автоматически. Уилл оставил пианино в Вулф Трэп, когда переезжал к Молли. Он не знает, почему воспоминание всплывает в его памяти так внезапно и скорбно — тогда он не счел это большой потерей. Он приобрел инструмент спонтанно, лишь по той причине, что женщина на распродаже предлагала его за бесплатно тому, кто возьмет на себя перевозку. Уилл смотрит сквозь стеклянные окна дома, куда Ганнибал их привез, отмечает гладкий черный рояль и отстраненно задается вопросом, какова будет реакция Ганнибала на исполнение произведения «У Мэри был маленький ягненок» одним пальцем. «У Молли был маленький ягненок», обвинительно поправляет в его голове чей-то голос, слишком похожий на голос Ганнибала. Подавлять этот голос — хорошо отточенная привычка за последние три года. Он представляет, как слова превращаются в дым и как их уносит поднявшийся ветер, устремляя его и его мысли к утесу у ног и Чесапикскому заливу за ним. Даже соленого привкуса в воздухе достаточно, чтобы вызвать целый парад воспоминаний. Уилл погружается в скрип древних доков во время прогулки с отцом, теплые воды залива, омывающие борта бесчисленных лодок во время осмотра моторов, в сладкий, затхлый запах деревянных досок, влажных от дождя и волн. Но он не в безопасности прошлого, согретого влажной жарой Миссисипи и Луизианы. Он здесь. С Ганнибалом. Сознание вновь плывет, перенося его в кабинет доктора Лектера, где он рисует часы и целенаправленно произносит слова. Меня зовут Уилл Грэм. Я нахожусь в Балтиморе, штат Мэриленд. Напротив него Ганнибал улыбается. Образы растворяются за пару секунд. Уилл смотрит на холодную, сверкающую воду далеко внизу. Он больше не в Балтиморе. Он задается вопросом, верна ли остальная часть этого утверждения. Меня зовут Уилл Грэм… Пальто не защищает от ледяного ветра, и тот нападает на него с суровой решимостью. Уилл дрожит.

=== andante agitato ===

Fantasia in Dm — Mozart

Ганнибал исчезает почти сразу же после того, как отпирает входную дверь, но Уилл замечает его взгляд, нежно обводящий открытую гостиную; кончики пальцев касаются глянцевой отделки рояля, когда он проходит мимо. Уилл чувствует укол в груди из-за того, что тот был лишен музыки на протяжении стольких лет. Но эта эмоция, вероятно, принадлежит Ганнибалу, а не ему, поэтому он отворачивается и замирает в молчании — неподвижный, словно мебель, обернутая платиком и защищенная от пыли и времени. Книжный шкаф у стены заставлен толстыми томами. Уилл лелеет мысль раскрыть его створки и изучить коллекцию прежнего Чесапикского Потрошителя. Но ему сейчас не до этого. Кроме того, он отлично осведомлен о читательском вкусе Ганнибала. Было время, когда они обсуждали книги, хотя Уилл тогда ограничивался текстами по криминологии и судебной медицине. Сейчас он вообще редко читает, избегая даже газет, которые приносит Молли. Он почти слышит заголовки голосом Джека Кроуфорда. «Убитая семья связана с Зубной Феей». Размеренный тон Джека способен превратить любое заявление в обвинение, а любое обвинение — в цепь, скованную чувством вины. Так что он не читает. Когда-то все было иначе. Уилл вспоминает потрепанное издание «Приключений Шерлока Холмса» в мягкой обложке, лежавшее рядом с его кроватью в Билокси, затем в Новом Орлеане, и в конце концов нашедшее свое последнее пристанище на пыльной полке в Вулф Трэп. Оно все еще там? Уилл не помнит, чтобы брал его с собой. В детстве он часами листал страницы книги после того, как отец укладывал его в кровать, и думал, каково это — быть знаменитым детективом и видеть то, что упускает полиция. Тридцать лет спустя он точно знает, каково это, и всецело сочувствует пристрастию Холмса к морфию. Шерлок Холмс воспринимал свои эмоции как скрежет в чувствительном инструменте своего разума. Как трещину, пробивающуюся сквозь мощный объектив. Эмпатия — инструмент Уилла, эмоции — линза, через которую тот фокусируется. Линза способна собирать свет и тепло вплоть до возникновения огня. Призрачные языки пламени мелькают на краю его зрения. Жив ли я? Прошли годы, а Джорджия Медчен все еще способна заставить его вздрогнуть. Он видит вспышку бледного лица под своей кроватью, бескровные кончики пальцев, которыми та тянулась к кому-то, к кому угодно; барокамеру и обеспокоенную улыбку. Искру, превращающую все это в уголь. Жив ли я? Больше нет. Ее пальцы пробегают по его. Краем глаза он почти видит грустную улыбку. Ганнибал убил ее, и Уилл не может найти в себе гнев. Он задается вопросом, не окоченел ли его разум, не сошел ли он с ума и не произошло ли что-то в разы хуже. Раньше он беспокоился о том, что сошел с ума. Больше нет. Folie à deux, голос Аланы всплывает в его сознании — теплый, отзывчивый и несокрушимый, подобно ее костям и окну второго этажа дома Ганнибала когда-то. Он помнит ее искреннюю улыбку. Еще одна вещь, которую Ганнибал убил и не оплакал. Он вновь копается в своем сердце и вновь не находит гнева, который так жаждет найти. Голос Аланы тихий в его голове и почти неслышный. Одно безумие на двоих. Ганнибал двигается так бесшумно, что Уилл скорее чувствует, чем слышит, как он возвращается в комнату. Он осторожно и почти ласково поднимает крышку рояля и проводит пальцами по клавишам. Гаммы, которые он играет, легки и уверенны, и вскоре он набирает скорость, охватывая весь диапазон. Это немного фальшиво даже на неподготовленный слух Уилла. Губы Ганнибала поджимаются, но он кивает, признавая неизбежное течение времени. Короткая пауза, и он начинает играть всерьез. Уилл думает, что это, возможно, Моцарт, но ему все равно. Кроме того, бесконечно слушать музыку предпочтительнее, чем услышать голос Ганнибала сейчас. Он подозревает, что Ганнибал знает об этом. Он остается прикованным к месту перед окнами. Неопределимые эмоции кружат вокруг него, как колючие арпеджио, извлекаемые из пианино. В голове всплывает вопрос: Ганнибал — это его линза или трещина, проходящая насквозь? Его взгляд возвращается к едва видному заливу. На краю утеса мерцает водопад, тусклая сепия будто снята с мягкой обложки его старой книги. Две фигуры заперты в борьбе, сцепившись и падая с обрыва — Шерлок и Мориарти в Рейхенбахском водопаде.

=== allegro appassionato e maestoso ===

Ганнибал не видит преступления в убийстве Фрэнсиса Долархайда, как и не видит преступления в убийстве любого другого человека, если это соответствует его целям. Он не считает, что сломать что-то или кого-то — преступление, пока он склеивает все кусочки заново, создавая красоту. Он не задумывается о том, что, возможно, жестокость при разрушении, что само разрушение является осквернением. Уилл считает, что целостность — особый тип красоты, но тогда он, вероятно, идеализирует то, чего никогда не чувствовал. Ганнибал смотрит на человека так же, как на любое другое животное с неуемными потребностями. Стадность, размножение, пищевая цепочка. Он считает, что их природа — это их реальность, и видит проблемы, возникающие из-за непонимания или игнорирования этой природы. Уилл не согласен. Ни львы, ни газели не могут выбирать кем быть. А Уилл выбирает, ежедневно. Он шел против насилия и ужасов три долгих года. Тем не менее, когда он решает помочь Ганнибалу убить человека, называющего себя Великим Красным Драконом, это кажется чем-то совершенно естественным. Он не удивлен, хотя и немного разочарован, не почувствовав ни намека на раскаяние. Уилл полулежит на земле, наблюдая за кровью Фрэнсиса вокруг его упавшего тела словно за медленно расправляющимися крыльями. Он наконец-то чувствует холод и боль от своих ран, парящие на краю его сознания, готовые вскрыться и ожить, как только спадет адреналин. Ганнибал, окровавленный и едва стоящий на ногах, протягивает ему руку. Уилл принимает ее. — Видишь? — говорит Ганнибал, его голос грубый и хриплый на морозном воздухе. — Я только этого всегда и хотел, Уилл. Для нас обоих, — добавляет он, тихо признаваясь. «Избегаете зрительного контакта?» — голос пересекает расстояние в несколько лет, полный иронии. Потому что теперь Уилл не может отвести глаз. Пространство между ними разбивается подобно фарфору, и Уилл знает, что осколки больше не сойдутся. Рука в его руке теплая и скользкая от их смешанной крови и крови Дракона. Затрудненное дыхание Ганнибала отражается на его лице и отдается в груди Уилла разливающейся тяжестью, непохожей на боль под ключицей или боль выцветшего шрама на животе. Слишком близко. Осознание приходит будто издалека, но оно также ждет его прямо за спиной. — Это прекрасно, — выдыхает Уилл. Грандиозные трагедии всегда прекрасны. Вот, какими были последние годы с того момента, как Уилл вошел в кабинет Джека Кроуфорда, чтобы услышать: Я хочу познакомить тебя с доктором Лектером. Трагедия, окрашенная в оттенки алого, день ото дня становилась темнее, пока не оказалась черной как кровь в лунном свете. Они вдвоем еще чернее. Ты ведешь игру с самим собой в темноте луны. Уилл думает, что точнее будет сказать, что он — и есть луна, пойманная в тиски чужой гравитации, наполовину отражающая свет и наполовину поглощенная тьмой. Уилл сопротивляется обратному притяжению — желанию быть жертвой, указать пальцем и сказать: «ты сделал это со мной». Если существует что-то, во что он верит всем сердцем, так это то, что он решает, в каком направлении устремить свой шаг и куда обратить взор. Я знаю, кто я. Он всегда настаивал, даже тогда, когда его разум был в огне. Он все еще верит в это. Иногда шаги приводили его в зыбучие пески, а взор закрывали лихорадочные сны, иногда Джек манипулировал им, а Ганнибал дергал за ниточки, но Уилл каждый раз выбирал. В конце концов, Ганнибал не виноват в собственном знании того, что в сердце Уилла есть тьма. Не его вина, что он тоже мог видеть. Уилл был проклят с самого начала. Он всегда был человеком, оставленным в темной комнате, всегда, всегда видел, в то время как большинство людей сидят снаружи под солнцем — слепые. Они не бродят в ночных кошмарах, не видят монстров, соответственно, и не могут бояться их. Он смотрит на Ганнибала и задается вопросом, на что похожа эта благословенная слепота. Тепло в его груди смешивается с отчаянием. Я твой друг, Уилл. Ганнибал всегда им был. Бесшумно направляя через осознания и прозрения, празднуя каждый пройденный шаг. На мгновение под его ногами мелькает ковер вместо окровавленного камня. Теплый свет проникает в высокие окна и освещает полицейских, толпящихся вокруг места преступления. Это был первый раз, когда его мозг связал Ганнибала с насилием. Я думал, что ты мертв. Он вспоминает облегченную улыбку Ганнибала, замечая, как собственные губы отражают его выражение, когда солнце из воспоминаний растворяется в черной ночи. Впервые за три года Уилл позволяет себе признать вспышку радости от того, что Ганнибал тоже не умер. Они живы и они свободны. Они вместе. Волна облегчения накрывает его. Он сжимает плечо Ганнибала, пытаясь найти выход внезапно нахлынувшим чувствам привязанности и отчаяния. Дыхание Ганнибала прерывается, когда Уилл его обнимает, а рука нерешительно ложится на его спину. Уилл чувствует Ганнибала вскрытой раной на своей коже, теплой и кровоточащей, когда между ними больше ничего нет. Его много раз разрывали на части, но он думает, что именно этот разрыв не скроится обратно. Внезапная близость столь же пьянящая и тошнотворная, как когтистая хватка головокружения. Уилл опускает голову на плечо Ганнибала, глубоко вдыхая несколько раз. Хватка Ганнибала немного усиливается — утешение, одержимость или все вместе? Они стоят на ногах нетвердо, и малейшее дуновение ветра может сбросить их с края обрыва. Зрение Уилла помутнело по краям — отсроченный эффект от потери крови. Им обоим очень скоро понадобится больница. Конечно, если они до нее доживут. Его конечности слишком тяжелы, чтобы двигаться, но мысленно он снова входит в кабинет Ганнибала — такой же, какой он был много лет назад, когда они стояли перед камином и говорили о новых жизнях и новых мечтах, согретые огнем от сожжения всех старых. В воздухе витают страницы, и Уилл видит деформированные часы, когда-то созданные его воспаленным мозгом. Только теперь часы расширяются по краям и складываются в правильный круг, аккуратные числа встают точно по циферблату. Время застыло. Идеальные часы замирают над пламенем, колеблются, падают в огонь. И впервые с момента встречи с Ганнибалом Лектером Уилл точно знает, что должен сделать. Он снова на краю скалы, мокрый от крови и пота, и ничто не кажется более устойчивым, чем человек перед ним. Ганнибал всегда был прав на его счет — наконец он это признает. Но это не делает Уилла неправым. Я знаю, кто я. И он знает, что хочет выбрать. Бесконечные часы их терапевтических сеансов проносятся в одну секунду. Он помнит, как Ганнибал спокойно продолжил беседу после того, как их время истекло — один из множества случаев, когда он отложил свой блокнот в кожаном переплете и задержался напротив Уилла, заведя разговор о всяких мелочах. Обычно он размышлял о музыке. Бетховен, говорил он, не имел никакого контроля над тем, как его запомнят, над своим окончательным наследием. После смерти его работы были проанализированы, изучены и помечены как достойные или неполноценные. Все обрывки его творчества были выброшены на свет, чтобы задержаться или сгореть по прихоти других. Но Брамс пошел дальше этого, — Уилл так ясно помнит выражение нескрываемого восхищения на лице Ганнибала, — он сжег те работы, которые не хотел, чтобы люди помнили. Брамс понимал, что у него будет наследие, и решил взять контроль над ним. Оглядываясь в прошлое, Уилл размышляет, вызвано ли скептическое отношение Ганнибала к Бетховену тем, что Бетховен, будучи непревзойденным гуманистом, слишком высоко ценил человеческую жизнь. Он испытывал неприязнь к великому мастеру, ибо Бетховен бесконечно стремился к божественному. Даже сейчас его первый инстинкт — попытка понять Ганнибала. И даже сейчас, после всего, он понимает. Залив шепчет далеко внизу, а холодный ветер проникает сквозь промокшую одежду, пока Уилл решает свое собственное наследие. «Посмертный опус», заключает он в том уголке сознания, который еще способен воспринимать иронию. Ганнибал бы оценил. Искусство и смерть, неразрывно переплетенные и навечно связанные. Одно не может существовать без другого, одно при помощи другого становится цельным и завершенным. Последняя работа, которая превзойдет, соединит и осветит все. Посмертный опус, обреченный жить после них. «Вы ведь ничего не опубликуете обо мне, доктор Лектер? Окажи мне услугу, опубликуй это посмертно». «После твоей смерти или моей?» Наконец-то у Уилла есть ответ на этот вопрос. Ганнибал восхищался выбором Брамса. Возможно, он будет восхищен и версией Уилла. Он крепко обнимает Ганнибала за плечи, прижимаясь сильнее, чем необходимо, притягивая его еще ближе. Он не извиняется, хотя хочет. Он едва может двигаться, но ему и не нужно — нужно лишь отпустить. Уилл падает и тянет Ганнибала за собой. Ганнибал не сопротивляется и не выпускает из объятий. Он ничего не говорит, но его голос проникает в сознание Уилла в последний раз. Иногда я бросаю чайную чашку на пол, чтобы она разбилась. Специально. Я не доволен, когда она не собирается обратно. Возможно, однажды… Ветер холодный и обжигает солью, когда они падают. Океан приветствует их. Что ж, отстраненно думает Уилл, посмотрим. примечание авторки: эта работа целиком построена на музыкальной эстетике, ведь если не впихнуть кучу отсылок к классической музыке в фик по ганнибалу, то в чем тогда весь смысл? впрочем, я долго думала, как прописать этот фик от лица уилла грэма с учетом его прошлого как бывшего полицейского, рыбака, учителя и профайлера. его познания в области классической музыки, безусловно, не так глубоки, как у ганнибала. однако. в сериале классическая музыка является чем-то вроде мотива, тесно связанного с ганнибалом. к 3-му сезону она пронизывает сюжет уже на всех уровнях, а простые фортепианные мелодии, которые когда-то лежали в основе, почти исчезают. музыка ганнибала проникает в сущность уилла так же, как он сам. поэтому я считаю логичным, что уилл будет, в какой-то степени, подражать эстетике ганнибала. я отказалась от строгой музыкальной формы и опиралась на настроение, когда выбирала обозначения темпа и выразительности для подзаголовков. возможно, ганнибал съест меня за этот выбор, но уиллу будет без разницы. а поскольку этот фик написан от лица уилла, я полагаюсь на его мнение. ;) и последнее уточнение насчет музыки в этом фике: истории бетховена и брамса слегка приукрашены. фактически все описано верно, но я добавила нотку драматизма. художественная вольность, знаете. так что не опирайтесь на этот фик при оценке музыкальных произведений, окей? фортепианная пьеса, которую исполнил ганнибал в доме — это фантазия моцарта в dm. великолепное произведение, обманчиво простое и наполненное различными настроениями, оно глубоко тронуло меня уже при первом прослушивании. п.с. хочу искренне извиниться перед бетховеном за то, что ганнибал не был в восторге от его музыки. но бетховен так сильно верил в ценность человеческой жизни, и мне кажется, что такая парадигма вряд ли впечатлила ганнибала. более того, ганнибал, похоже, всецело предан баху — интеллектуальному, утонченному, явно более возвышенному и последовательному, нежели гуманист бетховен. время меня завораживает одержимость ганнибала временем. уравнения, с которыми он работает в попытках понять и исправить прошлое — такая безумная и грандиозная концепция. впервые она проявляется в романе «ганнибал», когда он хочет изменить прошлое, пытаясь вернуть мишу и промывая кларисе мозги… да. несмотря на всю странность и необычность, сериал «ганнибал» (как и сам персонаж) вышел за рамки возможного. я попыталась передать некую эфемерность времени и чувств, что отчасти связана с одержимостью ганнибала временем, отчасти — с необычным и неустойчивым восприятием мира уиллом, но в основном — с глубоко печальной историей их отношений. время — безусловно одна из самых печальных вещей на свете. шерлок холмс учитывая повышенный интерес к этому персонажу в последнее время, сейчас параллель между уиллом грэмом и шерлоком холмсом может показаться неуместной. но между ними действительно есть связь, и как человек, который в детстве читал рассказы о холмсе, я нахожу их весьма интересными — особенно в контексте разума уилла. с учетом интервью брайана фуллера, где он провел параллель между финалом уилла и ганнибала на скале и противостоянием холмса и мориарти, я целиком уверена в своих догадках. но не стесняйтесь делиться своим мнением. ;) прочее небольшая ремарка насчет места действия. стоя на краю обрыва вместе с уиллом, ганнибал говорит, что они «парят над бурлящей атлантикой». я сверилась с картой балтимора и решила обозначить этот водоем как чесапикский залив. залив впадает в атлантический океан, о чем и говорил ганнибал. и наконец объявлю, что эта работа — мое официальное любовное письмо сериалу «ганнибал», который навсегда занял особое место в моем сердце, и уиллу грэму — человеку, который сражался с монстрами как внутри себя, так и снаружи, и в итоге сделал свой выбор. каким же все-таки умным мальчиком он был. я всегда буду ждать 4-ый сезон.