А слова не искусство?

Хёнджун всегда знал, что мир, в котором он живёт, прекрасен. Он видел красоту во всём, что его окружало. Он видел природу, растения и яркие цветы, чистое небо, облака, каждое из которых имело свою форму и от этого становилось ещё прекраснее. В детстве он мог часами стоять на одном месте в парке, разглядывая чуть ли не каждую травинку, снежинку, листик или бутон, находя в каждом что-то уникальное. Когда ему подарили первый набор для рисования, бумага закончилась в считанные дни, а карандаши полностью сточились через месяц. Рисовать было даже приятнее, чем просто смотреть. Осознание, что он может творить красоту, подобную природной, было бесценно и не позволяло даже на секунду выпустить из рук карандаш, желая добиться большего мастерства. В школе стало сложнее. Хан, как и все остальные ученики, не должен был отвлекаться от уроков, записывать то, что монотонно рассказывает учитель, и, во избежание травли, вообще не показывать своего пристрастия к природе, рисованию и всему прекрасному. Сначала он этого не понимал. Учителя ругали его, блокноты и альбомы соглашались отдавать только в руки родителям, а на уроках стояли над душой, следя, чтобы парень не рисовал в тетради. Когда родителям надоело ездить в школу за альбомами сына (а случилось это очень скоро), они отдавали ему всё нужное для рисования только после того, как парень выполнял домашние задания, и забирали, когда ему пора было идти спать. Но многие ли дети, питающие интерес к чему-то не связанному с учёбой, переносят такие «наказания» послушно? Вот и Хёнджун обнаружил в своей комнате столько скучных вещей, нуждающихся в новых красках, что смог бы спокойно прожить без белой бумаги хоть всю жизнь. Так как в распоряжении у него остались только ручка и карандаш, рисунки поначалу выходили грязными и скучными, но они тоже были его искусством. Хан не помнил, сколько раз его оставляли после уроков, чтобы он отмыл с парты все свои художества. Обычно ему даже не было грустно или обидно. Он мог ещё раз увидеть собственные рисунки и сделать искусством их уничтожение. Даже разводы на парте можно было сделать красивыми, беспрекословно повинующимися мокрой тряпке в руках Хёнджуна. С одноклассниками парень почти не общался. Пару раз он просил списать задания у соседей по парте, когда в конце четверти его средним баллом оказывалось нечто ниже тройки, а пару раз, в начале учебных годов, одноклассники и сами пытались начать с ним общаться, но быстро бросали эту идею. Несколько раз один парень просил у него списать домашку, что было абсолютной глупостью. Неужели кто-то думал, что Хан, замечающий вокруг всё, кроме плохих оценок, замечаний учителей и школы в целом, по вечерам прилежно делает уроки? Год уже скоро кончится, а у Хёнджуна по физкультуре ноль оценок. Не трудно догадаться, почему, ведь за несколько лет прогулов парень нашёл идеальное место, где удобно рисовать и никто не замечает его. А вот путь к раздевалкам он буквально забыл, чуть не зайдя сначала в женскую. И лучше бы он зашёл именно туда, потому что в мужской стояла невероятная вонь. Да и смотреть на полуголых одноклассников, не спешащих одеться, было не слишком приятно. Опустив голову, Хёнджун пробрался в самый угол раздевалки, на удивление ещё свободный, и положил свои вещи прямо на пол. Может, из-за отсутствия скамейки тут никого и не было. Вокруг было ужасно шумно, и мозг долго соображал, что вообще нужно делать. Хотелось поскорее сбежать отсюда, но перед этим придётся переодеться. Физрук, уже заметивший парня, не выпустил бы его на волю. Вдохнув поглубже, — и тут же пожалев об этом, — Хан скинул с себя школьный пиджак и потянул было вверх футболку, но почему-то захотел убедиться, что на него никто не смотрит. И наткнулся взглядом на стоящего совсем рядом парня. Кажется, это Сынмин, сидевший ещё пару месяцев назад перед Хёнджуном, уж больно знакомым казался его затылок. А вот о том, что под школьной формой каждый день скрывалась такая спина, Хан и подумать не мог. Парень завис с открытым ртом, бегая глазами по коже, рельефным мышцам, особенно залипнув на плечах и лопатках, беспокойно двигающихся вслед за руками. Конечно, Хёнджун знал, что большинство его одноклассников ходит после уроков на тренировки, но не думал, что от этого они выглядят так. Цветы. Там нужно рисовать цветы. Воздушные, без ярких красок, шипов и угловатых линий, без грубых стеблей, с полупрозрачными, парящими над кожей лепестками. Нежность, проросшая через кости и грубые мышцы, но, в отличие от них, сумевшая выбраться из-под кожи. Душа, скрытая под маской, долгие годы выдерживающей все нападки внешнего мира. — Сынмин, — не осознавая, что вообще начал говорить, полностью поглощённый мыслями об искусстве на чужой спине, Хёнджун не успел даже отвести взгляд, прежде чем одноклассник посмотрел на него. — Что? — спортсмен выглядел ошарашенным. То ли тем, что с ним заговорил Хан, то ли тем, как блестели его глаза, удержать которые на лице Сынмина парень был не в состоянии. Художник открыл было рот, когда в голове загремел здравый смысл «Можно я нарисую цветы на твоей спине?» — звучит извращённо. В открытую рассматривая чужое тело, надо бы сохранить хотя бы частичку адекватности, поэтому Хёнджун так и стоял молча с бегающими глазами. — Ты чего-то хотел? — кажется, О подумал, что на его спине есть что-то кроме воображаемых рисунков Хана, потому что он начал беспокоиться, пытаться взглянуть на свою же спину, не выглядя при этом идиотом. — Я потом скажу, — пообещал Хёнджун, тут же отворачиваясь. Затылком он всё ещё чувствовал пытливый взгляд, но не оборачивался. Зачем он вообще заговорил? Мог же смотреть себе дальше молча, потом, может, нарисовал бы всё это на бумаге. И цветы, и чертову спину. Весь урок прошёл в раздумьях. Что такого сказать Сынмину, чтобы не упасть в его глазах? Если он уже не упал, конечно, ведь в таком случае его вряд ли что-то спасёт. Но ведь О всё ещё не послал его, значит, всё нормально? Эти мысли прерывались только в те моменты, когда футболка парня случайно задиралась даже на пару сантиметров, и тогда Хан зависал, снова и снова прокручивая в голове всё то, что увидел и придумал в раздевалке. Он не мог остановиться, как бы ни пытался, и единственное, что ему мешало думать об этом вечно — осознание, что смотреть так на другого парня, должно быть, немного странно. И то, что за свои действия ему придётся ответить. Зато под конец урока Хёнджун окончательно убедился, что не может упускать возможность увидеть вживую этот идеальный холст с красующимися на нём цветами. Но вот мир, а в частности физрук, были против его планов. Так половину перемены Хан выслушивал лекции про свои прогулы и пропускал мимо ушей названия нормативов и даты, когда ему нужно будет их пересдать. Заходя в раздевалку, Хёнджун увидел уже полностью одетого Сынмина и досадливо зашипел, тут же ругая себя. Нельзя же быть настолько асоциальным, чтобы не считать себя извращенцем из-за бесконечного потока мыслей о чужой спине. В какой момент Сынмин вышел из раздевалки, Хёнджун уже не уследил. Да и на что ему Сынмин в толстовке и этом пиджаке, абсолютно ровно лежащем на теле, ничем не выдающем скрывающиеся под ним сокровища? Вот если бы… — Так чего ты хотел? — Хан чуть не упал, не ожидая такого сюрприза за дверью раздевалки. Парень оглядел пустующий коридор, понимая, что на следующий урок им придётся поспешить, чтобы прийти вовремя, слишком уж долго Хёнджун возился после изнурительного урока. Он хотел было отмахнуться, перенести ответ на ещё более позднее время, но вдруг понял, что вряд ли у них будет возможность поговорить ещё раз в таком же уединённом месте. — У меня, в общем, идея появилась, — начал он, старательно отводя глаза. Все слова, придуманные за урок, выскочили из головы, оставляя только самые прямолинейные фразы, которых так хотелось избежать. — Для проекта одного. Можно я на тебе порисую? Пока Сынмин стоял, не шевелясь, Хёнджун успел несколько раз обдумать свои же слова. Сначала, сразу после реплики, он пытался уверить себя в том, что ему кажется, как густо он покраснел. Потом он вдруг подумал, что в его вопросе нет ничего странного; он творческий человек, это сложно не заметить по вечным замечаниям от учителей, а в своей идее почти не выходит за рамки привычного, ведь собирается просто рисовать на немного необычной поверхности. — Порисовать, — тупо повторил О в тот момент, когда мысли Хана успели вернуться к скрытому в просьбе извращению. Хёнджун неуверенно кивнул, не улавливая в интонации одноклассника ни воодушевления, ни агрессии. — На мне. — Да. На твоей спине, — уточнил художник, наблюдая за неоднозначной реакцией на эту фразу. Сынмин выглядел задумчивым и смущённым, и, возможно, Хану стоило дать заднюю, засмущаться самому, но в голове вдруг окончательно устоялось мнение, что причин отказать не должно возникнуть. — Цветы.

***

На урок они всё-таки опоздали. Сынмин не мог перестать задавать вопросы, не до конца понимая, чего же от него хотят. Эта идея, видимо, казалась очевидной и логичной только Хёнджуну, не умеющему точно выражать свои мысли словами. Отвечать на вопросы «Зачем?», «Какие цветы?», «Чем рисовать?» и «Ты же не про татуировку?» для него оказалось даже сложно. Он сам ещё не продумывал все детали, рассчитывая на то, что у него в запасе есть хотя бы один вечер. Парень собирался сдаться и сбежать с этого допроса, а звонок на урок послужил отличным поводом для этого. Но в тот же момент Сынмин задал два последних вопроса: «Где?» и «Когда?». И вот, в среду, сразу после уроков, он топчется в прихожей квартиры семьи Хан, не зная, куда себя деть. Хозяин квартиры тоже чувствовал себя неловко, впервые приглашая кого-то домой, так что без лишних слов зашёл в собственную комнату. Когда О прошёл следом, прикрывая за собой дверь, он будто почувствовал, что в полупустой комнате ещё вчера на полу валялась куча вещей, сейчас наспех спрятанных в шкафах. Будто в подтверждение этому, Хёнджун не прошёл к заваленному вещами столу, а почти пробрался, едва заметно, по привычке, переступая несуществующие препятствия. А на столе творился хаос, и даже чтобы взять лежащие на самой вершине краски, Хану пришлось поймать падающую тетрадь. — Садись, — Хёнджун развернул стул боком к столу. — Спиной ко мне. Ну, и кофту сними.

***

— Какие цветы ты рисуешь? — устав слушать тишину, прерываемую удручёнными вздохами и неразборчивым бормотанием, спросил Сынмин. Хёнджун промычал что-то себе под нос, снова стирая лепесток, над которым трудился уже пару минут. — Азалию, герань, камелию, — Хан отошёл на пару шагов, осматривая свою работу. Прошло намного больше времени, чем он планировал потратить на каких-то четыре цветка, но и это уже неплохой результат. Поначалу О постоянно дергался, как только его спины касалась холодная, щекочущая кисть, поэтому Хёнджуну приходится каждые пять-десять минут менять воду на тёплую. — Фиалку и мирт тоже хотел… — Почему ты их выбрал? — парень удобнее устроился на стуле, пока художник над чем-то думал, не прикасаясь к работе. Так и не ответив, он вышел из комнаты, вернувшись со вторым стулом. — Они хорошо смотрелись бы, — с тяжёлым вздохом Хёнджун снова вернулся к работе, уже сидя, но через минуту откинулся на спинку стула. — Но не смотрятся. — В смысле? — Сынмин безуспешно попытался осмотреть собственную спину. Он видел боковым зрением цветные пятна, розовые, фиолетовые, но они не собирались в целую картину. — На бумаге рисовать легче, — парень снова наклонился вперёд, выводя кривую линию и тут же убирая весь цвет с кисти. — А тут и краска… — Следовало потренироваться, прежде чем модель приглашать? — Сынмин хихикнул, но Хан не оценил шутку, шипя, потому что из-за чужого движения смазал линию. — Мне не на ком тренироваться было, — фыркнул он, тыкая «модель» обратной стороной кисточки под рёбра, предупреждая, что все его смешки не проходят бесследно. — Может, получится их поднять, если размыть к центру… Уточнять, о чём художник говорит, Сынмин не стал. В любом случае, комната наполнилась хоть какими-то разборчивыми словами и О начал понимать, что происходит на его спине: ничего хорошего. Художник по несколько минут корпел над одним лепестком, общался с ним же, чаще обычного уходил менять воду в стакане, но, в конце концов, сдался даже до того, как Сынмин успел решиться попросить отпустить его. Время было уже позднее, а Хан, казалось, не собирался прекращать творить. — Хуйня, — бросил он, тут же схватив салфетки, которых после миллиона попыток нарисовать хоть что-то, осталось мало. — Зато честно, — вздохнул Сынмин, вдруг дёрнувшись, когда Хан стал уверенно стирать свои рисунки. — Эй, ты даже не покажешь мне? — Если хочешь. — Мне кажется, хорошо получилось, — Сынмин пожал плечами, рассматривая фотографии своей спины, пока Хёнджун стирал картину с некоторой злостью. — Это не то, чего я хотел, — Сынмин хмыкнул, рассматривая действительно красивые детализированные цветы, являющиеся для Хана совершенно обычными, не парящими, не передающими всю свою лёгкость, не резонирующими с рельефом спины. Парень мог думать лишь о том, что ещё можно сделать с этими растениями, чтобы они поддались его идее. Чтобы они не выглядели нарисованными, чтобы казались настоящими. — Сынмин, можно я ещё одну идею на тебе опробую?

***

— Почему ты такой молчаливый? — по ощущениям Сынмина прошёл час с тех пор, как он лёг на чужую кровать, хотя работа вряд ли была доделана даже наполовину. В этот раз она, конечно, былa немного легче. По крайней мере, парень лежал, пока Хёнджун расклеивал на его теле искусственные цветы. Только когда О переступил порог квартиры уже в пятницу, Хан рассказал ему свою задумку целиком. По мнению художника, искусственные цветы, приклеенные к телу парня, будут смотреться лучше, чем нарисованные. Спорить на тему любого изобразительного искусства Сынмин был не готов, поэтому послушно снял толстовку и сел на уже родной сердцу стул. Но когда Хан уточнил, что цветы собирался клеить на грудь и живот, обоим сидячее положение показалось смущающим, да и цветы приходилось подолгу держать, чтобы они приклеились. Учитывая то, что через раз Хёнджун разбирал бутон на лепестки, чтобы придать ему нужную форму, это могло сильно затянуться. — А что мне говорить? — Хёнджун шумно выдохнул, распрямляя спину. До этого момента, он, склонившись над своим живым холстом, не дышал совсем, боясь испортить то, над чем так трудился. Он посмотрел на Сынмина, чуть не задремавшего в процессе своей нелёгкой работы. — Да что угодно, просто так лежать скучно, — парень потянулся, посчитав, что тоже заслуживает перерыв, не замечая, как в момент напрягся художник. — Ты же любишь искусство? Наверняка наговорить много можешь. — В том то и дело, что мне искусство нравится, а не слова, — О вдруг косо посмотрел на Хана, когда услышал интонацию, с которой тот произнёс последнее слово. С таким презрением ещё никто в этом мире не отзывался о чем-то настолько обыденном, что может перерасти в действительно увлекательную беседу. — Разве слова не считаются искусством? — Сынмин приподнялся, не имея терпения продолжать этот разговор лёжа. Хёнджун на секунду завис на месте, будто в любой момент готовый ловить падающие цветы, но они держались крепко. — Искусство должно цеплять и оставлять пищу для размышлений, — парень потянулся за следующими искусственными растениями, будто только сейчас заметив несколько неприятных глазу участков на чужом теле. — Слова ведь для того и нужны, чтобы понимать всё сразу. Они не цепляют, только объясняют. И то не всё. — Значит, ты всю жизнь использовал слова неправильно, — модель настаивала на своём, и даже когда Хан аккуратно толкнул парня в свободное от лепестков плечо, чтобы тот лёг на место, он не пошевелился. — Ты хоть книги читаешь? Или только и делаешь, что рисуешь? — Мне не нравятся книги, — художник закатил глаза. — Разве не это я тебе сказал только что? — Нет, ты просто сказал, что слова не искусство. — Видимо, они являются искусством для таких как ты, — Хёнджун ещё раз безуспешно попытался уложить Сынмина на место. — Для тех, кто даже их не понимает, — кровь в жилах модели вскипела, но всё, что он мог делать — яростным взглядом прожигать совершенно спокойного парня, уже отрезающего от искусственного цветка стебель. Встретившись с его глазами, Хан только вздохнул и продолжил потрошить растение. — Ладно, может, в книгах и есть хоть что-то, но вот разговорная речь точно пустая. Там и половины слов не используется, а их, в отличие от красок и предметов, и так ограниченное количество. Ими не получится выразить всё, что испытывает человек. — Что ж ты чувствуешь, что слов таких не знаешь? Может, ты просто слов кроме названий красок не знаешь, — фыркнул Сынмин, садясь ещё прямее. Хёнджун недовольно осмотрел его, проверяя, не мнутся ли нежные лепестки при такой смене позы, а после посмотрел в глаза О очередным «ты идиот?»-взглядом. — А признания? — продолжил парень, понимая, что Хан не собирается отвечать. — В любви признания тебя разве не трогают? — Как думаешь, сколько раз мне в любви признавались? — парень вытянул руку, чтобы приклеить очередной цветок, но Сынмин остановил его, схватив за запястье. — Ты мне нравишься, — О, кажется, готов был начать драку, если Хан скажет хоть что-то не так, но лишь смотрел, не моргая, на то, как художник нахмурился, ещё раз называя одноклассника тупицей в мыслях. — Вот видишь, слова ещё и кто угодно сказать может, — он попытался освободить руку, но Сынмин только усилил хватку. — Ну так скажи тоже, — фраза должна была прозвучать с вызовом, но получилась будто мольбой о помощи. Хмуриться сильнее было уже сложно, поэтому Хёнджун со вздохом расслабился, не понимая, ради чего они спорят. — Ты мне нравишься, — проговорил Хан без интонации, наблюдая за глазами Сынмина. В них мешалось и отчаяние, и радость сразу после этой фразы, и вдруг невероятная тоска и влажный блеск, из-за которого в зрачках отражается лицо художника, по которому и бегает этот взгляд. — Ну что, цепляет? Заставляет задуматься? — Очень цепляет, — кажется, до этого Сынмин вообще не дышал, потому что Хёнджун заметил, как его грудь заходила ходуном. Наконец-то отпуская чужую руку, О внезапно наклонился ближе к однокласснику, у которого перед глазами пронеслась вся жизнь. — Цветы! — воскликнул он, ощутимее толкая парня в плечо. — Ляг, пожалуйста, ещё немного осталось. — Тебя даже сейчас только твои художества волнуют? — Сынмин отвернулся, снова ложась на своё место, всё оставшееся время молча прокручивая их спор в голове, не понимая художника совсем. Но в чём-то он был прав: Хёнджун вдруг осознал, что ему необходимо нарисовать глаза, только что смотревшие на него. Он обязан передать на бумаге все эмоции, плещущиеся в них, чтобы они выглядели как настоящие.

***

Сынмин любил слова. Он любил книги, которые понимают не все. Он любил думать над тем, что хочет сказать автор, находить новые смыслы слов, переносить сюжеты книг на другие ситуации, где все действия обретали новые значения. Ему нравилось осознавать, сколько всего скрывается за обычными словами, которые все используют с самого детства. Он часто жертвовал сном ради ещё одной прочитанной главы, ради критической статьи, чтобы днём можно было дебатировать с учителем литературы, открывая ещё одно мнение о прочитанном произведении. Он нередко и сам писал небольшие рассказы и продумывал крупные сюжеты, до которых, если честно, руки не доходили. Сынмин не испытывал отвращения к разговорам, но предпочитал скорее беседы. Долгие, на серьёзные темы, когда некультурные или разговорные слова вставляются не для поддержания статуса крутого подростка, а для углубления образа обсуждаемого персонажа или события. Не находя сверстников, способных подарить парню такие беседы, он часто разговаривал с незнакомцами в интернете, надевая маску более взрослого и осознанного члена общества, чем являлся на самом деле. Поначалу Сынмин не заметил нового одноклассника, тихо рисующего и на уроках, и на переменах. Обратить на него внимание помогло замечание от учителя на первой же неделе учёбы. Пареньку оказалось совершенно всё равно и на замечания, и на плохие оценки, он продолжал рисовать всегда, в любой ситуации, на любой поверхности. Несколько раз замечая его искусство, Сынмин действительно восхищался тем, что человеческие руки могут сотворить, а в голове постепенно появлялся образ нового одноклассника: тихий парень, который выражает мысли через рисунки, но ни с кем не общается. Сказать, что О был романтиком было бы равносильно скромному молчанию. Он видел прекрасное во всём вокруг, романтизировал и идеализировал образы из книг и жизни, а Хёнджун стал идеальным человеком для идеального образа. Сынмин не мог перестать думать о том, сколько интересных мыслей вертится в чужой голове и выливается в рисунки из-за невозможности найти достойного собеседника. А достойным собеседником ведь был он, Сынмин, всегда вертящийся где-то рядом, без устали намекая на свою начитанность, раздражая этим старых друзей. Но Хан оставался равнодушным и, кажется, вообще не замечал парня, который вдруг робел думая о том, чтобы начать диалог самостоятельно. Прошедшая неделя была для него самым сладким подарком судьбы и самым горьким разочарованием, закончившимся холодным «Не предлагай мне больше таких идей». Но не могло же за тонким и прекрасным образом, в который Сынмин успел влюбиться, не скрываться совершенно ничего? В это верить не хотелось, как и рушить идеальный образ одноклассника. Оправдываясь этим, в первый же учебный день О прошёл к своему месту мимо Хёнджуна, заглядывая в чужую тетрадь. Хан, не слишком аккуратно выводя брови и ресницы, задумчиво смотрел в нарисованные глаза. Его, Сынмина, влюблённые глаза. Сердце О упало. Хёнджун видит, как Сынмин на него смотрит, он понимает это, но почему не реагирует никак, даже не посылает? Сынмин силой заставил себя пройти к своему месту, пока Хан не заметил его, но вот отвести взгляд и мысли от парня было выше его сил. Он снова и снова вспоминал спор, произошедший в пятницу в чужой комнате, пытался найти смысл и значение хотя бы одного из действий художника, чтобы понять его чувства, но не мог. Без слов было сложно. Ещё сложнее стало, когда Хёнджун, крутя в руке карандаш и перелистывая последнюю пару страниц тетради, вдруг замер. Что-то в голове Сынмина вдруг крикнуло, что ему стоит отвернуться, но осознать это он не успел. И встретил самый страшный взгляд в своей жизни. Хан обернулся всего на несколько секунд, но что скрывалось в его глазах Сынмин не смог понять за целый урок. Было ли в них хоть что-то, или воображение само пририсовало им искорки, означающие ответные чувства, издёвку, ярость или разочарование? Парень быстро сдался, перестал слушать речи учителя, полностью отдавшись мыслям о Хане, которые взрывали голову. Сынмину без слов сложно. — Сынмин? — О сначала показалось, что он сошёл с ума, поэтому и слышит в общем гомоне голос Хёнджуна, но подняв голову с парты, увидел его совсем близко, за соседней партой, и застыл. — Можешь… порекомендовать какие-нибудь книги? — Зачем? — он не узнал собственный голос, хриплый и дрожащий, но не попытался ничего с этим сделать, ожидая собственного уничтожения словами Хёнджуна, которого не произошло. — Я хочу понимать тебя лучше.