Sol in tenebris lucet.

                                    …       Кахо не жаловалась. Никогда. Держала язык за зубами крепко-крепко. Ведь её опекуны (никак иначе их назвать девочка не смогла бы) одарили её многим, а ведь могли швырнуть на улицу, сдать куда-нибудь или устроить филицид. Поэтому жаловаться было нельзя. Одно слово. Нельзя. Нельзя. Нельзя.       Кахо никогда не плакала, — не хотела быть слабой. Ведь, слёзы — удел слабых, верно? Мама твердила об этом, а мама никогда не соврёт. Мама наказывала быть сильной и молчать. Молчать, забившись в чулан, даже тогда, когда приходили дяденьки полицейские в фуражках.        Кахо не будировала, когда всё же услышала правду. Она видела их глаза, в которых был страх и непонятные ей, двенадцатилетнему ребёнку, эмоции.        Кахо не испытывала грусти после смерти своих родителей. Разве так должны себя чувствовать дети, потерявшие последние частички своей семьи? Они правда чувствовали… Как там было… Отчаяние? Нет-нет… Облегчение, точно. Было неприятно… Опять… Но не больно.        Кахо боялась людей. После смерти родителей, приезжали полиция. Допрашивали, допытывали, давя и так хрупкую психику с громким треском.        Кахо, боясь, дрожа, как осиновый лист при большом порыве ветра, протянула в ответ на красивую и ухоженную руку свою маленькую израненную ладошку.        Кахо нравился запах сигарет. Но только от «женских». Так пахла мама. От Астрид Линдгрен пахло не совсем так. Были нотки сигарет, но запах цитруса был в выигрыше.        Незнакомка располагала к себе с первого взгляда. Властная, красивая, уверенная в себе. И девочка просто не могла не пойти с ней.                                     …        — Уже и выпить не с кем, — устало протирая переносицу длинными, немного мозолистыми, но не менее изящными пальцами сказала Линдгрен. — Ну вот почему все мужчины такие неженки, а девушек, которые бы сейчас выпили так мало? Мой собутыльник, вон, уже после третьего бокала в отключке.        Барменша утвердительно кивала, соглашаясь со всем сказанным Линдгрен. Протирая стакан, немного сочувственно взглянув в два туманно смотрящих синих глаза. Редкий яркий цвет. Точно жадеиты, такие же трудно находимые.        — Тебе бы не перебрать с алкоголем, Астрид-кун.        — У меня горе. Мне можно. Да и к тому же сейчас послевоенное время, может быть, у меня уже депрессия, шизофрения и чего похуже, — например моя старость. — показательно приложив руку ко лбу произнесла с трагедией в голосе Астрид.        — Как же я могла забыть. Нет мне прощения, — с таким же фальшивым тоном, слегка посмеиваясь протрещала Ватая.        — Но я всё ещё моложе, Риви-тян!        — Ещё бы. Тебе только двадцать два исполнилось, кажется, в ноябре? — вопросительно склонив набок голову сказала девушка.        — Агась! — явно воодушевлённая тем, что человек, которым она восхищается запомнила это. — Четырнадцатого. Ровно двадцать два года как я живу на этом свете.        — Значит, моя память не подвела. Но знай, я больше не налью, тебе стоит поторопиться. Почти вечер, — взглянув на настенные, похоже что уже старинные часы, ответила Риса. — а у тебя дома есть теперь ещё один человек. Она, наверное, заждалась. Закажите доставку, нельзя же быть голодными.        — Вот блин, а я ведь хотела ещё бокальчик юдзусю.        — Ничего не хочу слышать, давай. То, что у тебя пока нет заданий не значит, что надо напиваться до потери сознания.        — Риви-тян, вот так ты любишь свою подопечную, да?        — А кто сказал, что люблю? — ехидно ухмыляясь вымолвила «наставница».        — Вы разбили моё, и без того хрупкое, потрескавшееся сердечко. — надев на себя, по виду совсем новое пальто иссиня чёрного цвета с отливом лазурного, что очень контрастировало с её волосами. На последок мягко улыбнувшись уже прижившей улыбкой, та помахала рукой и двинулась в направлении выхода.        Ватая была права, дома у Астрид действительно ждала непутёвую взрослую девочка. Та уже успела задремать на диване, а щёки были испачканы чем-то.        Взгляд Линдгрен устремился на стол. На нём стояли две тарелки с оаякодоном и две кружки с какой-то жидкостью.        — Малышка… — тихо произнесла девушка. — Я даже европейскую кухню готовлю ужасно, а тут японская. Да ещё и оаякудон. Это же он, да?       — Астрид-сан? — сонно протирала глаза Кахо. — Вы наконец-то вернулись… Я, думаю, оно уже остыло и будет невкусным…       — Вообще я думала заказать еду, а не то, что ты приготовишь. Но так даже лучше. Еду можно разогреть с лёгкостью.       — Разогреть?.. Ой… А ведь точно. — девочка стыдливо отправила взгляд в сторону, словно только что совершила самое великое преступление с массовым геноцидом и чем ещё похуже.       — Ну-ну, — слегка потрепав по голове малютку начала Астрид. — Чего ты так боишься, малышка? Я не подниму на тебя руку.       — Обещаете? Поклянитесь на мизинчиках!       — Я, Астрид Линдгрен, обещаю, что никогда не подниму руку на Кахо Накаяму. — гордо сказала обладательница синих волос протягивая мизинец.       — А я, Кахо Накаяма, обещаю, что всегда буду защищать Астрид Линдгрен!       — Защищать нужно не меня, а тех, от кого ты собираешься меня защитить.       — А вот я буду защищать Астрид-сан.       — Обзавелась телохранительницой, как мило. Сначала нужно научиться драться и стрелять из ружья, а потом защищать.       — Вот я научусь! Совсем скоро! И буду защищать от всех недоброжелателей вас, Астрид-сан!       — Что ж, — старшая встала с пола. — моя защитница номер один, сначала давай покушаем, а остальное на потом.