Кровавые Грёзы

      Над полем нависает тишина. Пустая, ледяная, безнадёжная.       От запаха железа накатывает тошнота. Он пробирается в нос и оседает горькой плёнкой на языке. Привкус его вместе с солью воспаляет слизистую, металлический фантом ложится на внутреннюю сторону щёк, заполняя полость собой. Дыхание кажется невозможным.       Ночь звенит над головой. На небе нет звёзд, лишь Луна освещает землю, обнажая уродство бренной земли.       Он не знает, как описать этот оттенок: он уже не красный, давно не алый. Грязный, тошнотворный, низкий, мерзкий, поглощающий, сжирающий. Почти чёрный в полумраке, но холодный, беспощадный белый свет наблюдателя-диска не даёт ему слиться и исчезнуть с глаз. Тяжелеет голова, сдавливает грудь, когда он оказывается на руках. Когда по голове молотом бьёт осознание, чья это кровь.       Тело содрогается в немой мольбе. Ветер звенит в ушах, срывает берет, развевает плащ, швыряет пыль в лицо. Он щурится — не смеет закрывать глаза. Даже если они высохнут и отпадут, как лепесток прошлогодней сесилии, — плевать. Если вдруг янтарь потухнет, он не может это упустить.       Раны страшные. Глубокие, пронзившие насквозь, напитавшие и отравившие нутро железом. Они оба понимают — исход один. Кто бы и как бы ни бежал сюда, насколько быстрый, насколько могучий — уже слишком поздно. Оба понимают, и никто не хочет верить. Слёзы капают на окровавленный шарф, окровавленные светлые волосы, окровавленные бледные руки.       Он мог бы попросить добить себя. Но слова не срываются с побелевших губ. Потому что знает: тот не сможет. Не сможет, не простит, не вынесет. Его любимый убийца зачахнет лишь быстрее, потухнет, сгинет вслед за ним. Если нужно потерпеть, он потерпит. Даже если чувствует, как ветер беспощадно задувает прохладу под рёбра, остужает нутро; как холодит начинающая застывать кровь; как стремительно и мучительно ускользает сознание и расплывается зрение; как боль пронизывает каждый волосок, парализуя, замораживая, усыпляя. Ради него перетерпит душераздирающий плач, мольбы и зовы. Улыбнётся слабо и нежно на тихое, срывающееся — Итэр…       Над долиной проносится пронзительный крик. Ему вторит тоскливый звериный вой, композицию дополняет встрепенувшаяся на дереве ночная птица. Вот только этого Итэр уже не слышит.

***

      Вопль разрезал тишину. Комната содрогнулась, воздух неприятно зазвенел средь темноты.       Голову сжимает. Горло болит, дерёт, лицо обжигает. Вокруг темно. Глаза не видят, уши заложило, тело онемело.       Что это было?       Ясность разума постепенно возвращается. Как и ясность зрения, и ощущений. Венти дышит, по крайней мере, старается. Лёгкие словно набухли, настолько, что не хотели впускать воздух. Слегка закружилась голова. Где-то на грани Венти слышит шорох и голос. Слова не различить, он и не пытается — сейчас главное не умереть от удушья.       На плечо ложится что-то тёплое и тяжёлое. Венти вздрагивает и пытается сфокусировать взгляд. Среди мрака и пелены проглядывается силуэт. Венти спокоен — не чувствует враждебности. Сморгнув морок, он роняет тихое: — Итэр… Едва слышимое, слабое и хриплое. Горло пересохло. Венти ощущает, как полусухой плёнкой стягивает лицо. Глаза болят и слезятся. Слуха касается нежное — Венти? Слегка щекочет, едва дотрагиваясь, мягкое, приятное, чуть хриплое от сна, домашнее и уютное. Сомнения развеиваются, когда чуть шершавая рука ложится на щёку. — Всё хорошо? Тебе плохо? Что-то болит? Голос обеспокоенный. Венти только сейчас видит перед собой заспанное, слегка опухшее лицо; растрёпанные волосы, выбившиеся из неаккуратной косы; чуткий взгляд, пронзающего до приятных мурашек. янтарь всё ещё горит — Кошмар, — отвечает коротко: на другое не хватит ни сил, ни желания, ни голоса. Итэр поджимает губы и пальцем осторожно стирает почти высохшую слезу. — Принести воды? — Нет… Венти хочет пить, но скорее умрёт, чем отпустит Итэра сейчас. Потому он падает вперёд, утыкаясь лицом тому в плечо, и облегчённо выдыхает, чувствуя, как стучит пульс в вене тёплой шеи. Итэр смыкает объятия, целует висок и ласково гладит чуть взмокшую спину. — Расскажешь завтра. Хорошо? В ответ Венти лишь тихо угукает, прижимается ближе и успокаивается окончательно.       Итэр слышит тихое сопение.

***

      Свидание с Луной. Они так давно не оставались наедине, хоть это их где-то четырёхсот тысячная встреча тет-а-тет. Которой он ни капли не рад.       Ветер стих. Абсолютный штиль. В этих местах такое бывает крайне редко — последний раз был где-то пятьсот лет назад. В лунную ночь замерло всё: кроны густых деревьев, ночные птицы и насекомые, привычно шумные волны. Всё смолкло в один миг. Как иронично.       Но усмешка не слетает с губ. Смеяться над собой впервые не хочется.       Кара ли это, мера возвращения с небес на землю, его личная оплошность — уже не так важно. Он подумает об этом позже: завтра, может, через неделю, или сотню лет, или две. Не сейчас, только не сейчас.       Не когда прохлада обжигала лицо по влажным следам. Не когда тело ломило, лёгкие горели, а мрак пьянил. Не когда длинная коса щекотала кончиком оголённую спину. Не когда грудь сдавливало до ломающихся рёбер. Не когда бирюзовый камень мерцал тусклым светом прямо под ухом. Не когда звёзды расходились во мнениях: кто-то сочувствовал, смеялся, жалел, злился. Их голоса не слышно, ему и не нужно — всё равно они ничего не изменят.       Одна лишь Селестия видела юношу на Утёсе Звездолова, одиноко глядящего в даль мутного горизонта. Юношу с сильным телом, длинной светлой косой и пустым изумрудным взглядом.