Осколки прошлой жизни

      Траур трауром, а работу никто не отменял: на следующий день, оставив детей досыпать, Катерина соскребла свою безвольную тушку с кровати и повела её в офис. Учитывая, что Фомин так и не дал о себе знать, архитектор предполагала, что ей сегодня предстояло общаться с клиентами по поводу реставрационных работ одного из домов на Вознесенском проспекте, несколько этажей которого новомодное туристическое агентство выкупило себе под штаб-квартиру. Впрочем, возможно оно и к лучшему - девушке необходимо было занять мозги хоть какой-то работой, чтобы вытеснить все лишние мысли, эскадрон которых не желал успокаиваться вот уже который день.       Однако, намеченные планы в который раз перекроила сама судьба, и Екатерине стали наяривать из пресс-центра с просьбой прокомментировать ситуацию с Маргаритой Вениаминовной сразу же как только увидели, что гендиректор онлайн в местном аналоге мессенджера, автоматически запускавшегося при входе в учетную запись сотрудника на рабочем компьютере. Обычно подобная суетливость пресс-службе, и особенно её руководителю, Олегу Верховцеву, была абсолютно не свойственна. Многие годы проработав журналистом, в том числе криминальным, и повидав за это время наяву таких небылиц, что ни в сказке сказать, ни пером описать, мужчина всегда вдумчиво и с расстановкой относился к любым активным действиям со стороны бывших коллег в адрес фирмы, и умел так виртуозно и вежливо послать нахуй, что посланные ещё благодарили за указание направления следования. Но от новости о покушении охренел даже он!       - Стоп! - скомандовала девушка собеседнику, взволновано тараторившему ей в трубку огромное количество информации. Голова до сих про шла кругом после дядиных похорон, и Катя совершенно не могла сосредоточиться, чтобы вычленить какие-то ключевые фразы из потока мыслей Верховцева. - Олег Евгеньевич, умоляю, остановитесь! Давайте ещё раз, по порядку, пожалуйста. Только поспокойнее.       После рассказанного руководителем пресс-службы, у архитектора ожидаемо подкосились ноги. Чтобы собрать в голове, и так хреново соображавшую последние дни, полноценную картину событий, понадобилось несколько минут. Когда, наконец, и без того сбоившая (нервная) система, истерично начала моргать всплывающими окошками о новых системных ошибках, Катерина в панике схватилась за мобильный: Риткин телефон оказался недоступен, а Лёша просто не брал трубку.       Следующим в этой логической цепочки значился Даутов:       - Спам!       Денис возник на пороге кабинета мгновенно. Не то чтобы готовый отвечать на вопросы Екатерины, но уже смирившийся, что отхватит от неё пиздячек за сокрытие важной информации, начальник охраны остановился в пари метров от рабочего стола архитектора, молча ожидая дальнейших указаний.       - Спам? - в голосе девушки слышалась не столько злость, сколько недоумение. И немного обреченной надежды, с какой она совсем недавно спрашивала Ваню о состоянии дяди, заведомо зная ответ. - То, что сказал Верховцев про Риту…правда?       Мужчина медленно кивнул. Оправдываться за то, что не доложил о случившемся вчера, так сказать, «по факту», он не собирался. Даутов справедливо полагал, что в его обязанности входила не только физическая охрана Екатерины Михайловны, но и забота о её моральном спокойствии. А вчера она явно чувствовала себя слишком паршиво, чтобы воспринять новость о покушении на Фомина с сестрой с должным мужеством. В иной ситуации Спам бы попытался прибегнуть к помощи как раз Алексея Леонидовича, но, если верить словам коллеги-Ежова, авторитет сейчас находился примерно в таком же невменяемо-отрешенном состоянии, как Катя после смерти Шереметьева.       Долгое врем, проведенное Денисом «на гражданке», не сказать что сделало его сентиментальным и чувствительным к мирским проблемам, однако, в должности начальника службы безопасности ему жилось гораздо спокойнее, потому, нет-нет, да проскальзывали в очерствевшей душе Спама какие-то признаки человечности, и сейчас он искренне сочувствовал обоим своим начальникам, пусть даже один из них и имел статус бывшего. Раньше они гораздо проще справлялись с любыми проблемами просто потому, что были вместе. Наслушавшийся от архитектора умных терминов, Денис про себя называл это «Феноменом перераспределения нагрузки», ибо тонкое взаимопонимание авторитета с пассией создавало для них поддержку и опору настолько мощную, в сравнение с какой не шли ни деньги, ни связи, ни новаторские технологии строительства, применяемые холдингом.       Теперь же на каждого из них любые происходящие события давили с удвоенной силой, и «перераспределения» ждать не приходилось…Теперь что-то не просто изменилось в идеальной работавшей прежде схеме, а напрочь сломалось, заставляя выдавать сбой за сбоем в мозгах хозяев Альянса. Конкретно Катины системные ошибки влияли в первую очередь на опорно-двигательный аппарат, лишая девушку чувствительности в ногах. Из-за большого количества нервных потрясений, случившихся за столь короткий промежуток времени, архитектор слегла почти на неделю, и на похороны подруги Иван Георгиевич возлюбленную пациентку в таком состоянии не пустил. Какое там полдня на кладбище торчать, когда она едва ноги волочила и не могла доковылять от кровати до ванной чтобы где-то по пути пару раз не заштормило!       В итоге, отдуваться за новообретенную опекуншу пришлось Соне. Ну как «отдуваться»? Девочка сама вызвалась ехать. Так, к сожалению, иногда случалось, что в подобных стрессовых ситуациях дети вели себя гораздо более рассудительно и по-взрослому, и маленькая, куда менее «опытная» Софья Дмитриевна сносила жесткие удары судьбы намного достойнее, нежели двое взрослых людей, долгие годы жившие если не бок о бок со смертью, то, как минимум, на расстоянии вытянутой руки от неё.             

***

             В отличие от Катерины и Моники, Ритулька никогда не хватала звезд с неба. Да, она была прилежна и исполнительна в своей работе, но не более того. На самом деле, девушка и в кадастровую инженерию-то пошла лишь потому, что на тот момент как раз планировалось расширение холдинга, и на пост руководителя нового подразделения требовался надежный, проверенный человек. Приказ о назначении директором «ГеодезАльянса» Маргарита Вениаминовна получила из рук брата буквально через пару часов после вручения диплома об окончании университета. Одногруппники, всю дорогу завистливо шипевшие за спиной, мол, блатная, экзамены куплены, курсовые и диплом написаны альянсовскими спецами, спустя пару лет, вымученно улыбаясь, регулярно приходили на собеседования, с надеждой попасть хотя бы в кадровый резерв Геодеза. Марго же аккуратно рвала резюме прямо на глазах у опешивших соискателей, отвечая, что «для таких вот» в их холдинге мест не будет никогда, хотя и знала, что ничего в фирме по факту не решала. Даже Екатерина не имела на Фомина настолько сильного влияния, чтобы принимать серьезные решения в обход гендиректора, что и говорить о младшей сестре.       Её, казалось, вообще никто и никогда не воспринимал всерьёз. В то время, как Ника с Катей всегда представляли из себя самостоятельных, независимых от хозяина «Альянс-Групп» личностей, и, при необходимости, заказчики упоминали не только название подразделения, но и первую, так называемую «девичью» половину двойной фамилии, доставшуюся обеим от отцов, то, зачастую, главным, что вспоминали о Маргоше было нечто вроде: «А, это которая сестра Фомина/Фомы?». Но, как не странно, девушку подобное пренебрежение не слишком-то бесило. Лёша с самого детства являлся для неё такой же непрошибаемой надежной стеной, как для Кати Демон. Он защищал, снисходительно прощал глупые капризы и не обижался на предъявы из любимой многими женщинами категории «сама придумала, сама обиделась». Жизнь в тени легальной и криминальной славы старшего брата Маргариту вполне устраивала, поэтому доказывать она никому ничего не стремилась. Кроме уродов-одногруппников, конечно. Уж на них казавшаяся совершенно безобидной на вид, Ритка отыгрывалась только так, превратив опостылевшее клеймо в оправдание любых своих поступков.

      - Тусь, промчавшаяся мимо меня зареванная деваха, твоих рук дело?

- Дыа.

- Очередная «подружка» с универа?

- Она самая.

- Смотри, довыпендриваешься ты когда-нибудь, радость моя.

- Ой, да что они мне сделают? Я ж сестра Фомы!

      Руководство Альянса раньше стабильно пытались принудить к сотрудничеству с конкурентами хозяина, или, ещё хлеще, с кем-то из конторских. И если мужская часть, в лице директоров Теха и Ресты беспристрастно отказывалась от любых «предложений», умудряясь иной раз и вовсе нахамить какому-нибудь там Арсеньеву, то с девушками ситуация складывалась несколько иначе. Ясен пень, что для Моны с племянницей непоколебимым гарантом спокойствия в первую очередь являлся судья Шереметьев, до которого не всякий высокопоставленный питерский мент мог дотянуться. А вот Ритка, единственная из всей честно́й кентовки приходившаяся гендиректору холдинга кровной родственницей, жила спокойно только благодаря том, что Алексею ещё в начале «карьеры» каким-то чудом удалось обозначить свою принципиальную позицию относительно незаинтересованности сестры в его делах раньше, чем кто-то из братвы решился ей угрожать.       Единственным, кто за много лет всё-таки осмелился нарушить принцип «неприкосновенности» и надавить на авторитета через Маргошу, стал чертов Байкал! Скорее от отчаяния, чем от уверенности в успехе, но тем не менее. В соответствии с инструкциями, предусмотренными Спамом и Бондаревым на случай ареста гендиректора Альянса, Катерина с Маргаритой должны были немедленно уезжать к Шереметьеву в Москву. Не понятно как, но Риту, ехавшую в тот момент с объекта в Рощино, быки Байкала сумели отбить у охраны прямо посреди дороги, и звонок «коллеги» застал Фомина прямо на крыльце ментовки, откуда он с таким удовольствием свалил благодаря помощи Семёнова. Толстомордая, беспринципная скотина, столько раз пренебрежительно скалившаяся ей в офисе («Драсте, МаргритВенимина»), Байкал с нескрываемым удовольствием наблюдал, как вытягивалось от изумления миловидное личико авторитетской сестры от того, с какой самоуверенно наглостью он требует у Фомы общак в обмен на её жизнь. Разумеется, Алексей и раздумывать не стал - никакие бриллианты и активы не стоили дороже Риты!       Да и вообще, не придумали в этом прогнившем мире ту валюту, которая смогла бы составить равнозначный эквивалент человеческой жизни или, уж тем более, заглушить боль от утраты. Но, что ещё хуже, ни деньги, ни угрозы никак не способствовали поиску виновных в гибели Марго, и сейчас Алексею Леонидовичу от горя и отчаяния так башню рвало, что даже невозмутимый Ежов понемногу начинал стрематься такого состояния начальника.       Лишь в присутствии Катерины он хоть как-то смог взять себя в руки. Архитектор и без того фигово выглядела, и вполне могла тупо в обморок хлопнуться, сорвись на неё бандит так, как парой минут раньше на своего охранника. Но девушку обижать нельзя, она не виновата, что обстоятельства свели их с бандитом именно сегодня, на девятый день смерти Маргариты, именно сейчас, на тенистой кладбищенской аллее.       - Психует? - спросил Спам вместо приветствия, кивнув себе за спину, где возле могилы, без преувеличения, утопавшей в море цветов, остались наедине их с Ежовым начальники.       - Не то слово, - ответил он, пожав протянутую коллегой руку. - Четвертый раз уже пристрелить обещает, - пояснил Анатолий настолько спокойно, будто бы пару минут назад вовсе не ему приставляли ко лбу дуло пистолета.       - Гуманно. Раньше он грозился закопать живьём.       - Нет предела совершенству, - невесело ухмыльнулся Ежов. Пусть внешне он и сохранял совершенно непроницаемое выражение лица, Даутов хорошо понимал беспокойство коллеги. Фомин зверел на глазах, и кончиться это могло плохо не только для их компашки, но и в принципе для половины города, который если не через пару недель, так через месяц начнет постепенно тонуть в крови.       В отличие от импульсивной и порывистой Екатерины, которая сходу начинала разговаривать на повышенных тонах всякий раз, когда необходимо было коротко и доходчиво объяснить, что требовалось от человека, у Алексея Леонидовича подобная фаза «внушения» имела аж три стадии.       Начиналось всё со спокойного изложения сути требования и обозначения желаемого результата. Ровным, беспристрастным тоном, но с весьма однозначной интонацией, несшей в себе не просьбу, а приказ, обязательный к исполнению.       В случаи, когда желаемое не достигалось, мужчина поступенно начинал повышать голос. Сначала немного, но, как правило, этого вполне хватало, и до смачного ора, от которого звенели бронированные стекла директорских Тойот, дело обычно не доходило.       Однако в тех клинических случаях, когда даже громогласные вопли не срабатывали, авторитет снижал децибелы до вкрадчивого, по-змеиному шипящего полушепота, пробиравшего до гусиной кожи, и смотрел при этом в глаза, совершенно забывая моргать. Взглядом настолько бешеным и разъяренным, что хотелось одновременно креститься и мимикрировать под окружающую среду, чтобы этот ураган поскорее пронесся мимо.       Судя по всему, Толя совсем недавно испытал на своей шкуре именно последнюю стадию, как обозвал её про себя Спам, «неприкрытого психоза». Таким он Алексея Леонидовича видел от силы пару раз. Например, на карьере, перед тем как тот собственными руками швырнул хозяина «Газремтеха» в глубокую яму, не удостоив бедолагу милости быть застреленным прежде, чем закопанным. Чистейшая, тихая и неуправляемая истерика, остановить которую смогла только Катерина. Даутов бы никогда не поверил, что криминальный авторитет такого уровня может быть от кого-то настолько зависим, если бы не стал самоличным свидетелем тому, как резко рассеялся весь гнев Фомина в момент, когда рядом оказалась Екатерина Михайловна. Играли ли она, мастерски спекулируя слабостью и болезненностью перед властным мужчиной, или действительно чувствовала себя плохо, своими глазами видя, как заживо хоронят человека, по чьей вине на объекте случился взрыв, Денис так и не разобрался. Но это работало.       Как оказалось, работало до сих пор: совершенно позабыв про любые внешние раздражители, Алексей Леонидович мгновенно переключил свое внимание на архитектора, готовый спасать и защищать несчастную от всех бед на свете. В теории. По факту же, смелости бандиту хватило лишь аккуратно придержать Катерину за локоть, когда она, опираясь на трость, неуклюже наклонилась к могиле с букетом ирисов. Охапка ярких желто-сиреневых цветов, с одной стороны, казалась совершенно неуместной для возложения на могилу. Но с другой, Ритулька ирисы любила намного больше тех же алых роз, которые везде и всюду норовят пристроить к делу флористы. Подобную вульгарщину она разве что Паше Семёнову простила бы, но никак не брату с подругой, намного лучше осведомленным о её вкусах. Поэтому архитектор совсем не удивилась, когда поверх множества других цветов, сплошным ковром укрывавших могилу Маргариты, обнаружила ещё один букет ирисов, только чисто белых. Всё верно. Рита с Моникой, по сути, связаны с криминала были лишь тем, что имели у себя в семье криминальных авторитетов, и однозначно больше других достойны того, чтобы не только при жизни, но и после смерти им дарили белые цветы, такие же чистые, незапятнанные в крови врагов и завистников.       Попытавшись выпрямиться, архитектор опасно покачнулась, и Алексей Леонидович, на удивление быстро для своего состояния сориентировавшись, перехватил девушку поперек талии, помогая устоять на ногах. Даутов не без любопытства стал наблюдать за действиями авторитета: не сказать, что он мертвой хваткой вцепился в Катю, но оказался достаточно настойчив в своем желании удержать девушку рядом хоть на какое-то короткое время, и она не стала особо протестовать. Ноги пока действительно слушались не очень хорошо, а у Фомина сил объективно больше, чтобы удержать Екатерину Михайловну в вертикальном положении.       Однако же Спам видел в действиях Алексея Леонидовича не только намерение помочь архитектору, но и унять приступ собственной тревоги. Подобного рода её проявление он наблюдал у бывшего начальника лишь однажды. Но тогда авторитет был пьян почти до невменяемости и каким образом вообще мог передвигаться на своих (заплетающихся на ровном месте) двоих, не понял никто из охраны. Тучков не распространялся особо, с чего вдруг шеф решил так налакаться посреди рабочей недели, а доблестный начальник охраны Павел Андреевич вприпрыжку умотал за пару часов до того по очередным своим важным делам, несмотря на недавно пойманную из травмата резиновую пульку. Если б не Екатерина Михайловна, неизвестно, каким образом пришлось бы выколупывать пьяного бандита из кабинета. Тогда Фомин, без преувеличения, шел на поводу у архитектора. Вернее Катя почти волокла его на себе, а позади эту сладкую парочку аккуратно подстраховывали парни из службы безопасности, поскольку в качестве опоры, кроме хрупких плеч любимой девушки Алексей Леонидович ничего другого рассматривать не желал, и на охранников только ругался невнятно. Любимая девушка, кстати, не особо-то и возмущалась, только тихо приговаривая любимую присказку «Ой, говорил мне дядя, я его не слушала», утрамбовывая полуадекватного бандита в автомобиль.       Спам, когда-то изучавший по долгу службы некоторые аспекты психологии, уже давно пришел к выводу, что Алексей Леонидович, хоть в прошлой жизни, хоть в нынешней, видел в Катерине именно некую точку опоры - якорь, если хотите - цепляясь за которую он мог не упустить связь с реальностью. Алкоголь, ор и угрозы, совсем не решали навалившихся проблем, а скорее притупляли чувство собственного бессилия, и спасти могло лишь понимание, что есть рядом человек, способный принять его сторону. Тот, ради кого найдутся силы справиться с собственными загонами и обуздать внутренних демонов, только бы не упустить эту тонкую нить, спасавшую от падения в бездну забвения. Заглушить страдания было под силу лишь беспокойству за одно единственное по-настоящему важное, что пусть и не могло заменить весь мир, но только благодаря её наличию в своей жизни авторитет воспринимал этот самый мир под верным углом, вместо того, чтобы тонуть в его безграничности.       Насколько сейчас архитектор нуждалась в нём, не как в совладельце холдинга, а как в человеке (на «любимого мужчину» он и рассчитывать не смел) Фомин не знал. И ровно до того момента, пока она не появилась на аллее, и сам не задумывался. Но видя перед собой Екатерину, то ли измученную свалившимися на неё бедам, то ли уставшую от лошадиных рабочих нагрузок, которыми пыталась перебить бесконечные размышления о случившемся, понимал, что она ему нужна. Чтобы был хоть какой-то смысл не потонуть в собственной слабости, ощущая на себе ответственность за кого-то. Сестру Алексей уберечь не смог, а если ещё и Катя разорвет с ним всякий контакт, бандит окончательно сойдет с ума. Мучительно-медленно, абсолютно четко осознавая, что фляга с каждым днем посвистывает всё прочнее, но настолько верно, если не сказать капитально, что остановить свое сумасхождение самостоятельно точно не сможет. Или не захочет. Сумасшедшим же и в одиночестве весело, не так ли?       Даутов чуть прищурился, силясь различить, о чем говорили хозяева Альянса - полученные на службе навыки чтения по губам стали на удивление одними из наиболее часто применяемых в гражданской жизни. Не сказать что Спам маялся от любопытства, но ему необходимо было знать, что на уме у обоих. От них с Ежовым требовалось быть готовыми к любой, самой шизоидной и неадекватной идеи начальства, связанной с поиском виновных.       Разговор не то чтобы не клеился - кладбище само по себе не самое располагающее место для оживленных бесед - но и разогнаться для дискуссии было попросту негде. Вроде бы и плакать уже надоело, а произнести что-то вразумительное оказалось невозможно тяжело. Слова будто застревали на полпути, наслаивались друг на друга и превращаясь в тот самый удушающий ком в горле, и Катерина с Алексеем планомерно тонули в собственном отчаянии, не имея возможности (или смелости?) попросить о помощи. Чахли по разные стороны пролегшей между ними пропасти, всё ширившейся и ширившейся с каждым траурным днем. Любые сочувствия и утешения виделись банальным лицемерием, а извиняться за отсутствие на похоронах казалось глупым - существовали в мире обстоятельства, против которых даже такие влиятельные люди, как авторитет Фомин и архитектор Преображенская-Шереметьева, были бессильны.       Настолько же бессильными они оказались и сами перед собой. Как не крути, горе у них всё-таки одинаковое, пусть и чувствовал его каждый по-своему. Спроси сейчас бандит про её самочувствие, Катя бы, наверное, ответила, что ему сто́ит помножить своё собственное состояние на три, и тогда мужчина поймет, насколько паршиво архитектору. Не потому, что бесчувственный, а потому что она слишком по-женски чувствительна. В то время, как Фомина, хотел он того или нет, положение в криминальном сообществе научило держать любые эмоции и душевные порывы под контролем, угадать настроение Екатерины почти всегда не составляло труда. И повидавший много разных мразей, скрывавшихся под масками добропорядочных (или не очень) партнеров по бизнесу и высокопоставленных чиновников, бандит легко считывал эмоции девушки: сейчас её подавленность и смятение были видны невооруженным глазом, а слабость в голосе - слышна невооруженным ухом.       Тем не менее, хоть архитектор и не демонстрировала такой ярости, какой уже не первый день крыло Алексея, но найти виновных она была настроена не менее решительно. И встречи с авторитетом искала не для того, чтобы на пару скорбеть над свежей могилой подруги. Разумеется, в первую очередь это его личная вендетта, но остаться в стороне Катя не могла - Маргоша давно и основательно вошла в круг не просто самых близких, а по-настоящему родных архитектору людей.       Екатерина не жаждала крови, смерти заказчика, но считала, что за любое свое действие человек обязан нести ответственность. Другой вопрос, что не всегда удавалось найти крайнего. Но в данном случае Лёша попросту не имел выбора, поскольку до сих пор не было доподлинно известно, в кого из них стреляли - в него, в Пашу или всё-таки целенаправленно в Ритульку. Последний вариант казался особенно абсурдным, ведь уж кто-то, но младшая сестра авторитета точно не могла самостоятельно настолько перейти кому-то дорогу, чтобы на неё зарядили киллера. Поэтому Фомин утверждал, что стреляли в Семёнова, тот, в свою очередь, с пеной у рта доказывал, что целью стрелка являлся бандит, но в итоге обе истерички сходились на том, что Маргарита стала случайной жертвой, оказавшейся виноватой лишь в том, что носила одну фамилию с первым фигурантом скандала, и влюбленными глазами смотрела на второго. Собственно, не прояви Ритка инициативу, намереваясь вразумить Павла и пристыдить его по поводу жестких методов воспитания сына, такой трагедии, возможно, и не случилось бы. Но, как говорил другой недавно почивший родственник архитектора: «Знал бы прикуп, жил бы в Сочи».       Сколь бы растерянной не казалась Екатерина, и как бы цепко не хваталась за Алексея чтобы меньше шататься на ослабевших ногах, она всё же не собиралась, как в прошлый раз, искать поддержки из-за случившейся с родным человеком трагедии, а пришла предложить собственную помощь. Вернее, не совсем собственную, а помощь Спама. Одни лишь связи бывшего спецназовца ощутимого результата, увы, пока не давали, впрочем, также как и все старания экс-собровца, и объединить усилия казалось самым логичным выходом из ситуации.       Только вот архитектор и понятия не имела, что их с авторитетом нач.безы и так уж продолжительное время ведут «обмен оперативной информацией», ещё с момента знакомства на стройке в Ново-Сергиево.       - Никаких подвижек?       - Глухо, как в танке. У тебя?       - Аналогично.       Даутов удрученно вздохнул. На самом деле, он припас ещё один вариант, на «крайний случай», но прибегать к нему совсем не хотел.       Командир оперативно-тактической группы, под чьим началом служил Денис до увольнения, мог абсолютно всё, за что, собственно, и получил свой позывной - Гудвин. И Спам вполне допускал, что бывшему коллеге, до сих пор являвшемуся действующим сотрудником Службы, не составит труда отследить всю цепочку, от места приобретения оружия до заказчика, в считанные дни. Но хитрожопый лысый черт тем и славился, что никогда, ничего, ни для кого не делал просто так, в любой ситуации умудряясь и рыбку съесть и…выгоду для себя извлечь. Денис знал, что за подобного рода услугу бывший командир потребует ответные алаверды, а бросить сейчас Екатерину на произвол судьбы он не мог, ведь Фомин слишком эмоционально нестабилен, чтобы оказать ей должное внимание и поддержку. К сожалению.       «Нет, Толь, ты видал? И твой - дебил, и моя - идиотка» - не удержавшись, настучал сообщение Спам, после того, как до абсурда по-идиотски скупо и неловко несчастные влюбленные распрощались возле автомобилей и разъехались по своим «норам», страдать дальше поодиночке, вместо того, чтобы делать то же самое вдвоем.       «Не нам судить» - прилетел спустя пару минут ответ фоминского нач.беза.       «Но мы ж обсудим?»       Анатолий криво ухмыльнулся, оставив предложение коллеги без ответа. Не настолько он душой прикипел к своему грозному начальнику, чтобы переживать за его личную жизнь. В конце концов, они с Даутовым обязаны следить за тем, чтобы никто из двоих не скопытился раньше времени от шальной пули, а если от неразделенной любви и тоски помрут, тут уж, извините, медицина охрана бессильна.             

***

             Время шло, число менялось, но в общем-то, нихрена особо не изменялось. Ну, в плане поиска виновных в гибели Маргариты так уж точно.       Зато творившиеся с Фоминым метаморфозы заметны были даже слишком - с каждым днем он становился всё злее, будто посаженый против воли на цепь бойцовский пес. С псом-то, на самом деле, совладать оказалось бы гораздо легче, чем с психим авторитетом, но Катя всё-таки старалась. Чтобы лишний раз не думать о расследовании, которое независимо от полиции вели Ежов с Даутовым, архитектор пыталась сама максимально погрузиться в работу, и Алексея Леонидовича туда утянуть. Но получалось плохо, поскольку в отличие от Екатерины, технические знания бандита не позволяли засесть вместе с ней за какую-нибудь настолько зубодробительную смету, чтобы в голове не осталось никаких лишних мыслей, мешавших сосредоточится на расчетах. А не срываться на окружающих ему становилось всё сложнее. Девушка насколько могла, пыталась сглаживать любые проявления невроза Алексей, пользуясь тем, что с ней он по-прежнему вел себя мягко и чутко, но понимала, что долго так продолжаться не может.       Само собой Катерину тоже не слишком радовало, что следствие, официальное и самоучиненное их охраной, едва ли сдвинулось с мертвой точки. А уж после объявления авторитетом награды за информацию о покушении на сестру стало только хуже, и чрезмерное внимание к гибели девушки заставляло Ежова со Спамом действовать слишком аккуратно, от чего вести собственное расследование становилось ещё сложнее.       Помощь пришла откуда не ждали. От ненавистного Катерине Реваза. Она не имела возможности судить о его «профессиональных» качествах, которые, видимо, всё-таки имелись, раз уж Фома не пристрелил его на сходняке, зато женоненавистником могла назвать смело. Не понятно, в религиозных ли устоях крылось столь пренебрежительное отношение, или бедолагу девушка по молодости бортанула слишком жестко, но за людей он представительниц слабого пола не считал. Ещё в бытность гендиректором Алексея Леонидовича, Реваз с неприкрытым недовольством относился к женской части начальствующего состава «Альянс-Групп», поскольку зачастую именно через Строй и Геодез проводились нелегальные бандитские схемы. Да и у Фомы не раз в открытую интересовался, как тому не стрёмно назначать на руководящие должности женщин, ещё и таких молодых? Немудрено, что как только место гендиректора заняла официально объявленная после «смерти» авторитета наследница Юлия Мартыновна, Реваз оказался едва ли не первым, кто, задрав повыше хвост, объявил о прекращении любых работ совместно с Альянсом.       Однако, у Реваза хватало ума, чтобы понять, насколько личным и важным для Фомы являлось найти убийцу сестры, а попасть под раздачу нового смотрящего совсем не хотелось. Поэтому упустить такую возможность реабилитироваться он не мог. Нужно было срочно стричь купоны, спасая собственную шкуру. О сохранности фоминской Реваз не думал. Скорее, даже наоборот - надеялся, что выйдя на заказчика, Фома рванет с места в карьер, не обмозговав как следует план действий со своим флегматичным начальником охраны, и проколется так, что смерть станет самым оптимальным выходом из сложившейся ситуации. А если нет, то Реваз, так уж и быть, лично поможет Фоме встретиться с сестрой. Главное - подгадать нужный момент.       Правда Реваз упустил из вида одну немаловажную деталь - безопасники авторитета и архитектора шли параллельными курсами, действовали сообща и постоянно обменивались полученными сведениями. Поэтому о том, что заказ пришел из Твери, Даутов узнал буквально через несколько минут после Фомина.       Денис всерьез задумался, стоит ли рассказывать начальнице. Хоть Екатерина Михайловна и просила незамедлительно ставить в известность, Спам выдавал ей информацию дозировано, недоговаривая о многих мелочах. Увы, сведения о продавце оружия назвать мелочью никак не получалось. А факт того, что бандит отправил Ежова домой, настораживал Спама ещё больше. Все эти месяцы Алексей Леонидович слишком рьяно требовал найти виновных, и вряд ли бы так запросто успокоился и отложил план мести на попозже, зная весь расклад по покушению. Даутов понимал, что необходимо поторапливаться, иначе Фомин точно усвистает в Тверь сверкая низкопрофильной резиной Рейнджа. Но что самое хреновое, даже если успеет, всё равно не удержит. Ну не прищелкивать же бывшего шефа наручниками к батарее? Вариант оставался один - рассказать Екатерине. И как можно скорее.       Высказанные начальником охраны опасения девушку не удивили. И ехать к Фомину её уговаривать не пришлось. Катя и сама понимала, что в сравнении со Спамом у неё гораздо больше шансов остановить бандита. Уговорами, слезами, шантажом…да хоть предложением провести эту ночь вместе! Пожалуй, самый дрянной вариант, но самый действенный - Лёша наверняка не устоит перед шансом снова ощутит тот пьянящий дурман обладания желанным.       Архитектор не могла объяснить даже самой себе, почему готова любыми способами удержать его в Петербурге. Вернее, рассуждая поверхностно, мотив казался очевидным - бизнес, которому, благодаря руководительским талантам Алексея Леонидовича, перестало грозить банкротство. Крывшиеся же за «официальным» мотивом причины имели куда более глубокий и личный смысл, поскольку Катерина дважды теряла любимого мужчину. Один раз, когда после звонка Назарова без задней мысли отпустила в какие-то ебеня, якобы на помощь Семёнову; второй - следуя оговоренному при аресте гендиректора плану действий, уехав в Москву и бросив тем самым возлюбленного один на один с врагами.       Хотя бы третий раз должно же подфартить?       Не подфартило: примчавшимся в загородный дом Фомина, Спаму с начальницей охранники рассказали, что с Алексеем Леонидовичем те разминулись буквально на десять минут. Следующий пункт назначения был очевиден - Тверь.       Но прежде чем лететь вслед за авторитетом, необходимо было сменить автомобиль, поскольку даже если повесить липовые номера, система «Поток» легко срисует директорскую Ёлку, слишком уж приметная тачка. Зато стоявший в гаражном кооперативе в Колпино старый Лексус подойдет как нельзя лучше.       На самом деле, не такой уж он был и старый - третье поколение LX570, 2012 года выпуска, носивший одну с судейской акитой кличку Барс, благодаря своему белоснежному кузову и стране-производителю. Эту громадину подогнали Катерине в качестве очередного денрожденного подарка дядя с ухажером, и пока холдинг не обзавелся однопородным автопарком Тойот, Барса знали на всех тогдашних объектах «Альянс-Групп». Позже, сменивший по документам не меньше шести хозяев, среди которых никогда официально не числилась Катя, внедорожник встал на постоянное место швартовки в одном из «левых гаражей» в качестве резервной машины как раз на подобный случай. Настоящие регномера его уже давно затерялись где-то среди гаражного хлама, а по поддельным Лексарь значился челябинской Ладой Грантой не первой свежести.       Оказавшись за рулем Барса, Катерина сразу поняла, что даже спустя годы не утратила своей с ним связи и чувствовала автомобиль на удивление хорошо. Не хуже Тундры с Секвойей уж точно. Но начальник охраны имел на этот счет иное мнение:       - Екатерина Михайловна, давайте лучше я поведу?       - Я поеду одна, - решительно заявила она. Сама правда не поняла зачем, но всё же. Ехать без, так скажем, силовой поддержки действительно было не просто глупо, а смертельно опасно. Да и не практиковала она ни разу после выздоровления такие сольные дальние поездки. Но от чего-то Катя считала, что так будет правильно.       - Екатерина Михайловна, вы с ума сошли?! - натурально охренел мужчина. - Нет, - упрямо мотнул он головой, - я не имею права отпускать вас!       - Спам, - вздохнула архитектор, когда Денис уперся рукой в верхний край двери, не позволяя закрыть её, явно намеренный отговорить начальницу от бредовой затеи. - Спамчик, милый, - мягко произнесла Катерина, виновато улыбнувшись, - ты ведь прекрасно понимаешь, что из нас двоих тебя Фомин явно слушать не будет. А я хотя бы попытаюсь.       - Если догоните, - недовольно буркнул Даутов.       - Смотри, - Екатерина нагнулась к бардачку и вытащила оттуда самый обыкновенный кнопочный мобильник с левой симкой, - я буду на связи, - она воткнула в прикуриватель шнур зарядного устройства и зажала одну из кнопок телефона, продемонстрировав мужчине вспыхнувший экран с заставкой. - И не полезу в замес, если пойму, что опоздала. Обещаю! Возвращайся домой.       - Но…       - Домой, Денис, - голос девушки резко переменился, приобретая металлические нотки, свидетельствовавшие о её непоколебимой уверенности. - Езжай. Домой, - потеряв терпение, четко проговорила архитектор, когда начальник охраны угрюмо уставился на неё, явно недовольный услышанным. - К детям. До моего возвращения отвечаешь за них головой.       - Слушаюсь, - покорно ответил Даутов спустя несколько долгих секунд. Как не крути, он всё-таки являлся не более чем служебной собакой, выдрессированной настолько же филигранно, как демонский Герат когда-то. И противиться команде хозяйки, отданной таким приказным тоном, Спам не мог.       Удовлетворенно кивнув, архитектор захлопнула дверь, а Денис шагнул к воротам, чтобы выпустить машину из укрытия. Спустя пару минут, разрезая ярким светом фар ночной мрак, Лексус царственно выплыл на темную дорогу кооператива. Однако, прежде чем отпустить начальницу и отправиться исполнять отданный ею приказ, Даутов снова вернулся к водительской двери. Молча вынул из закрепленной на ремне за спиной кобуры пистолет, и протянул его Кате.       - Во избежание, - пояснил он, сам на самом деле не придумав, во избежание чего. - Ствол левый, без истории.       Девушка неуверенно взялась за рукоять пистолета. Господи, как же она не любила эти железяки! Много лет назад обстоятельства вынудили племянницу Шереметьева приобрести навыки обращения с оружием, но она до сих пор не могла свыкнуться с его тяжесть.       С тяжестью той смертоносной силы, что оружие несло в себе. В прежние времена монархи в качестве символов власти имели Скипетр и Державу. Для представителей же криминалитета, к высшей касте которых относились Демон и Фома, отличительным атрибутом власти служил именно пистолет в руке. Архитектор это понимала и принимала, но обладать подобным не мечтала никогда. Определенно, бриллиантовая франж-тиара нравилась ей гораздо больше. Да и место на полшага позади хозяина криминального мира Петербурга девушку вполне устраивало…до сих пор. И именно поэтому она сейчас, с незарегистрированным пистолетом в бардачке, на автомобиле с поддельными номерами газанула по направлению к выезду из города.       Екатерина уже и не вспомнит, сколько она километров намотала по М-11, ночью, из Питера в Москву или обратно. Пожалуй, пара сотен поездок точно наберется. Зимой и летом, в зной и ливень, несмотря на боязнь и детскую травму. Одна, с дядей, с кем-то из своих фурий, со Спамом…с Лёшей.       Когда позволяли обстоятельства, они всегда старались гонять в Москву именно на машине, и желательно без водителя. Архитектору казалось, что существовала в таких поездках своя особенная магия: ночь, полупустая магистраль, убавленная на минимум музыка и долгие разговоры ни о чём. Особый кайф подобных моментов, когда они просто беспечно трепались о всякой ерунде, забывая о разборках и стройках, заключался в том, что послевкусие таких бессонных ночей порой оказывалось куда более терпкой и долгоиграющим, чем от секса. Почему? Хороший вопрос. Возможно, потому, что в этих полуночных разговорах крылось нечто слишком личное и понятное только им двоим. Понятное без слов, благодаря безымянному нечто, которое «больше, чем любовь». Они находились вдвоем, далеко от окружающего мира и проблем в нём. И само только осознание того, что они вместе, наедине друг с другом, являлось для хозяев Альянса не просто дорогим - бесценным. И даже тонкая полоска восходящего над горизонтом зарева не могла разрушить эту хрупкую прекрасную гармонию между ними.       В сложившейся же ситуации, когда каждая минута и каждый проеханый километр играли жизненно важную роль, Екатерина не питала иллюзий по поводу того, что успеет догнать, или, тем более, опередить Фомина. Объективно. Сейчас их силы далеко не равны. И дело даже не в том, что новомодный Рейндж резвее десятилетнего Лексаря. Просто как бы хорошо не чувствовала Катя машину, она не сможет сейчас выдать хотя бы кандидатский минимум, который прежде демонстрировала едва ли не ежедневно. Случившаяся авария не пересилила в девушке любовь к автомобилям настолько, чтобы начать их бояться, но четко дала понять, что она не бессмертна, и теперь Катя стала обращаться с машинами намного аккуратнее, видя в них не только любимых «питомцев», но и коварную неуправляемую силу, способную погубить.       Дмитрий когда-то учил их, что скорость ошибок не прощает, но ретивые помощник с племянницей, пока не набили собственных шишак, мало слушали прожженного КМСа, уповая на свои невъебенные шоферские таланты и мизерный, в сравнении с шереметьевским, опыт вождения. Скорость часто не прощала Фомину резких поворотов и крутых виражей на мотоцикле, когда он, самоуверенно полагая, что недосягаем для соперников, позволял себе задержать взгляд на зеркале заднего вида на секунду дольше, чем требовалось, и терял контроль за дорогой. Доподлинно даже сам авторитет не помнил, сколько раз ронял свои байки, и сам следом падал на асфальт, порой отделываясь лишь парой ссадин, а иногда ломая рёбра. Кате скорость не прощала юношеской хвастливости, например, когда в шестнадцать лет, взяв без спроса дядин внедорожник, пока Шереметьев с женой были в отъезде, она решила понтануться перед подружкой, а в итоге не разъехалась на повороте с пацанами с соседнего района. Если бы не Лёша…Нотации она потом, конечно, выслушала от ухажера знатные, но, несмотря на все угрозы настучать Демону, адвокат так и не узнал, что любимого Паджерика ему тогда ёбнула именно несовершеннолетняя племянница, а не распиздяй-помощник.

      - Фома тебя разбаловал.

- И что в этом криминального?

- Ты совсем бесстрашная стала.

- Ой, дядь, я тя умоляю! Самый опасный в этом городе человек позволяет называть его Мурзиком, чего мне бояться-то?

- Вот я и говорю - избаловал тебя твой Мурзик.

      Лёша действительно всегда, до самой своей «смерти», выгораживал её перед опекунами, слёту подыгрывал в сочиняемых оправданиях, да и в принципе никогда не давал в обиду. Мог потом, конечно, сам разгону дать за какой-нибудь реальный косяк, но только наедине, так чтобы никто не заподозрил. Дмитрия, когда он всё-таки смирился с выбором девушки, такой расклад вполне устраивал. На его взгляд, нельзя было сказать, что эти двое созданы друг для друга, но и что противоположности притягиваются, звучало бы не совсем верно. Просто странное стечение обстоятельств, столкнувшее людей, нашедших друг в друге дополнение своего собственного внутреннего мира. Та самая судьба, которая, если уж суждено двоим быть вместе, сводить будет до последнего. На объектах, на судебных заседаниях по дележу имущества, или за сотни километров от Санкт-Петербурга, на трассе, когда-то изъезженной вместе вдоль и поперек.             

***

            Адрес, скинутый Спамом, находился в пригородном частном секторе, застроенном разномастными домами, от старых бревенчатых, времен совка, и до новых коттеджей, земли под которые, скорее всего, выкуплены по дешевке, и если копнуть поглубже, наверняка можно будет обнаружить множество интересных несостыковок в документации. Никакой охраны или, тем более, камер вокруг не наблюдалось, и архитектор беспрепятственно проехала на территорию поселка. Недолго попетляв по узким улицам, Екатерина обнаружила нужную и в конце переулка увидела достаточно вычурный на её архитекторский вкус дом, обнесенный высоким забором. Рядом с распахнутой калиткой стоял черный седан Ауди, явно старше Барса, и, приглядевшись, Катя поняла, что номера у А8 питерские. Странно. Лёша никогда не питал сильной любви к Аудюшникам, особенно первых поколений. Тем более, охранники сказали, что умчался он на Рейндж Ровере. Вряд ли бы авторитет, в отличие от Катерины, стал тратить время на то, чтобы поменять машину. А даже если бы и поменял, то точно уж не стал бы так по лоховски палиться с родным регионом на номерах.       Но тогда, чья же это тачка? Неужели Семёнов…       Додумать архитектор не успела - утреннюю тишину разрезало приглушенное эхо выстрела, раздавшееся внутри дома. От знакомого и ненавистного звука по коже пробежали неприятные мурашки, а песцовообразная совесть мелкими острыми зубками вцепилась в солнечное сплетение, утробно рыча сквозь них, что уже слишком поздно. Какое там спасать кого-то! Свою бы тушку поживее унести.       Однако, превозмогая накативший удушливой волной страх, девушка выбралась из-за руля, не забыв прихватить с собой оружие. Напряжение, казалось, звенело в каждой мышце, но, как не парадоксально, именно благодаря этому Катерина ещё могла передвигать ноги. Они удивительно легко и быстро несли её вперед, не слушая возражений разума о том, насколько неразумно себя ведет архитектор. Возле Ауди она остановилась, раздумывая, а не стоит ли прострелить покрышки на неизвестном автомобиле, действуя всё по тому же принципу «во избежание», благодаря которому у неё в руках сейчас оказался левый ствол без истории?       Снова раздался выстрел, на этот раз уже где-то на улице. Вцепившись обеими руками в пистолет, Катя шагнула в ограду, прислушиваясь, и поняла, что она оказалась не единственной, кто рванул в Тверь с целью встретиться с Лёшей. Только если архитектор ехала сюда с четким намерением остановить авторитета, то его «коллега» Реваз явно надеялся воспользоваться обстоятельствами чтобы устранить нового смотрящего.       К сожалению, фактор внезапности сыграл на руку, и Реваз застал-таки его врасплох, сумев подстрелить. Но, судя по рычащей интонации голоса Фомина, в которой недовольства слышалось гораздо больше чем боли, рана оказалась не такой уж и серьезной. Ну, либо на Алексея меньше трех пуль подряд не действовало.       К тому же, Реваз решил сперва попижонить, высказав всё, что на душе накипело. На свою беду, мужчина слишком увлекся самолюбованием и не заметил притаившуюся в тени стены Екатерину. Пользуясь этим, архитектор подняла оружие, стараясь прицелиться так, как её когда-то учили дядя, Лёша и Спам. Времени на раздумья не оставалось, а удача в любой момент могла отвернуться, поэтому, задержав дыхание, Катя нажала на курок. Жутко громкий звук оглушил девушку настолько, что она не совсем поняла, действительно ли хорошо прицелилась, или настолько удачно дрогнула рука. В любом случаи, она попала - Реваз сдавлено охнул, схватившись за простреленный бок. Но не успел и голову повернуться в сторону архитектора, когда прозвучал второй, намного более меткий выстрел, и мужчина свалился замертво. Немудрено, Фомин редко когда промахивался.       Спустя много лет девушка так и не смогла до конца привыкнуть к тому, как легко на самом деле могла оборваться чья-то жизнь, пусть даже врага. Поэтому от вида распластавшегося на тротуарной плитке тела, Катерина тихо вскрикнула, едва не выронив оружие. Хотя вокруг и царила полная тишина, в ушах у архитектора ужасно звенело от выстрела, а руки будто слегка вибрировали с непривычки из-за отдачи. Девушка зажмурилась и тряхнула головой, попытавшись избавиться от звона в черепной коробке.       - Кошка! - голос Фомина донесся до неё словно сквозь толщу воды, и Катя машинально отступила назад, сильнее вжимаясь в стену дома. - Какого черта?       Отличный, кстати, вопрос! Крутите барабан, Екатерина!       - Я...- девушка растерянно хлопнула глазами, совершенно не понимая, что должна ответить. За все пять часов дороги она так и не смогла договориться с собой относительно причины, так настырно пригнавшей её в Тверь, следом за бывшим. - Ежов рассказал Спаму... - она осеклась, когда взгляд упал на окровавленный рукав авторитетского пиджака.       Алексей прикрыл на секунду глаза, глубоко вздохнув чтобы скрыть раздражение. Ежов со Спамом! Пиздаболы-сплетники, а не охранники, чесслово. Ну ничего, до этих трепачей он ещё доберется. Сейчас не до того.       - Как ты сюда вообще попала?       - Да как вы оба сюда попали, блин?! - громко вознегодовали позади Катерины голосом одного небезызвестного доброй половине Санкт-Петербурга супер-мента, и архитектор едва не подпрыгнула, крепче сжав рукоять пистолета.       - Здорово, Паш, - меланхолично кивнул другу бандит. Зашибись! Происходящее, определенно, всё больше начинало напоминать Фомину какой-то театр абсурда. Если не цирк. Ну, кто там следующий на очереди севших ему на хвост по дороге в Тверь? Вася Тучков? Хотя нет! Возможно, Любимов, или сам Арсеньев?       - Вы совсем обурели?! - продолжил тем временем рычать Семёнов, буквально наступая на друга. - Фома, ты нафига девушку в свои разборки втравил?       - Он не...- попыталась возразить архитектор.       - Молчи, - зло зыркнул на неё полицейский.       - Паша, послушай, - Алексей шагнул ближе, загораживая собой девушку от праведного гнева майора. - Она не при делах. Хочешь арестовывать, арестовывай меня, Катю не трогай.       Она негодующе взглянула на авторитета. То есть как «не трогай»? Очень интересно! Получается, архитектор мчалась сюда чтобы спасти Фомина, а по итогу это он опять защищал её. Замкнутый круг какой-то.       Семёнов исподлобья уставился на друга, явно борясь с желанием пустить в ход самый верный свой довод - кулак. Но бандит лишь крепче сжал раненую руку здоровой, демонстрируя готовность нести перед полицейским ответственность за своё заявление. Недовольно фыркнув, Павел бегло оглядел панораму двора, где живописно валялось с десяток трупов, не считая Реваза, а затем смерил своим самым грозным взглядом Екатерину. Ей-богу, будто срок за соучастие на неё у себя в голове примерял.       - Вали, - вопреки всем ожиданиям произнес майорт и кивнул себе за плечо. Катя взглянула в указанном направлении, на по-прежнему расхлебененую настежь калитку, а затем перевела недоверчивый взгляд на Пашу. Бежать отсюда, сверкая пятками, и волоча следом за собой Фомина, хотелось до нервной чесотки. Но архитектор и в лучшие-то времена команды Семёнова из принципа демонстративно игнорировала, а уж сейчас. - Ну?! - прикрикнул полицейский, не давая девушке много времени для раздумий. Она неуверенно шагнула в сторону. - Стой, - вдруг рявкнул Паша, и архитектор замерла как есть, на полушаге, боясь пошевелиться. В следующее мгновение мужчина решительно выхватил из рук Кати пистолет. - Вот теперь проваливай, - велел «благодетель», повертев пистолет так, будто примеривался к оружию, а затем, прикинув про себя ещё что-то, без колебаний обратился к Фомину. - Да проваливайте вы оба! - оскалился он на друга.       - Паш...- растерялся авторитет.       - Живее! - снова повысил голос полицейский. - Пока я не передумал!       Не решаясь спорить со столь воинственно настроенным майором Семёновым, бандит, не долго думая, швырнул свой пистолет в бассейн, и вместе с Екатериной поспешил убраться с места преступления. Полицейский же, проклиная свой щепетильный подход к абсолютно любому делу, отправился портить систему видеонаблюдения, одну из камер которого заметил на фасаде коттеджа. Много времени акт вандализма не займет, но Фоме с пассией как раз должно хватить, чтобы попрощаться. Павел прекрасно понимал, что после всего того, что натворил друг, путь обратно в Питер ему заказан, а Катю там держит слишком многое, чтобы очертя голову податься в бега вместе с возлюбленным. Становиться свидетелем слезливых прощаний и клятв в вечной любви майор не хотел. Да и влезать третьим в любовно-ненавистные отношения стало бы пошлостью уровня сопливых женских романов, где все и каждый считают своим долгом дать совет рассорившимся влюбленным. А у них тут вроде как детективный боевик с элементами драмы, так что пусть Катя с Фомой сами разбираются, кто кого и насколько безответно любит, и как дальше с этим жить.       - Машина далеко? - выйдя за ворота, просто спросила архитектор. Теперь было понятно, что Ауди принадлежала Ревазу, а на притулившемся у соседнего дома Субарике, судя по всему, приехал Семёнов. Отсюда возникал резонный вопрос: в каких кустах Фомин приныкал рояль своего пятиметрового английского гиппопотама, и доберется ли теперь туда в своем нынешнем состоянии?       - У другого въезда.       Девушка не раздумывая кивнула на припаркованного поодаль Барса. Не веря своему везению, Алексей, как мог, обмотал простреленную руку пиджаком, чтобы не наследить в салоне, и, следом за архитектором, поспешил к белоснежному внедорожнику.       По тому, как крепко Катерина схватилась за руль обеими руками, авторитет понял, что случившееся вогнало её в колоссальный стресс. Язык так и чесался пиздануть какую-нибудь глупость, мол, Котей, ну ты чего, как будто в первый раз! Но звучать сейчас любые слова поддержки будут до абсурда глупо, поэтому те несколько минут, что они добирались до фоминского Рейнджа, так ни слова сказано и не было.       Всё происходящее со вчерашнего вечера в принципе казалось Алексею абсурдом в чистом виде. Ладно Кургузов, решивший проучить питерского авторитета за то, как он вписался за тупую блонду-следачку; ладно толпа его бестолковых охранников, справиться с которыми в одиночку оказалось гораздо легче, чем предполагал Фомин. И ладно даже супер-мент Паша, в очередной раз прискакавший спасать, как говорится, по зову сердца. Но Катя...Зачем? Она всё время вела себя так подчеркнуто равнодушно, что бандит бы меньше удивился тому же Арсеньеву, приехавшему на выручку, чем архитектору.       Остановив Барса чуть впереди Рейндж Ровера, Екатерина выбралась из-за руля, попутно ткнув на кнопку открытия багажника, и достала оттуда небольшую дорожную аптечку.       - Почему ты приехала? - не удержался-таки от вопроса мужчина, подойдя к архитектору, совершенно некстати про себя отметив, как всё же Катерине идут черные автомобили, в независимости от того, чертеж ли она расстилает на морде директорской Секвойи, или, как сейчас, перебирая на капоте Рейнджа аптечку.       - Давай руку, - словно не расслышав, буркнула девушка, уже скручивая сложенный в несколько слоев бинт в некое подобие жгута. Проявляя ту же несвойственную покладистость, что и в случаи с Семёновым, Алексей стащил с руки испорченный пиджак и засучил рукав рубашки, чтобы Катя как можно меньше запачкалась в крови.       Затягивая отточенным движением «жгут» немного выше самого ранения, архитектор в который раз невольно вспомнила философский монолог покойной тётки о том, что залечивать раны любимого мужчины, приковылявшего после очередных разборок, на самом деле гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. Не физически. Морально. Монике, также как и её племяннице впоследствии, пришлось освоить некоторые медицинские навыки, вполне позволявшие и пулю вынуть, и швы наложить, не говоря уже об уколах или банальной обработке ссадин и синяков. Рука в такие моменты была тверда, а вот внутри всё дрожало от накатывавших мрачных мысли о том, что следующая стрелка может иметь более серьезные последствия.       К своему ужасу, архитектор до сих пор чувствовала эту дрожь. И потому, успев за считанные секунды проклясть себя сотню раз, вознамерилась наскоро перевязать авторитету рану и сдриснуть восвояси раньше, чем Фомин успеет что-то понять.       Не получилось.       - Катя, - требовательно позвал он, когда девушка принялась открывать второй бинт, упаковка которого, как назло, не хотела поддаваться. - Почему? - снова спросил Алексей, но архитектор только ещё более усердно стала дербанить маленький пакетик, всем своим видом демонстрируя, что не собирается так просто с ходу отвечать на вопрос. А то мало ли, чего лишнего в порыве откровенности сболтнет, и тогда авторитет от неё вообще никогда не отстанет. - Котей!       - Что? - не выдержала наконец она, вскинув голову.       - Зачем ты приехала сюда? - настойчиво повторил вопрос мужчина.       - У меня осталось слишком мало крестражей, чтобы позволить себе так легко ими разбрасываться.       «Блядь. Блядь, блядь, блядь. Прикуси язык, дура! Потом ведь не разгребешь!!!» - истерично вопил внутренний песец, но было уже слишком поздно. Катя с сожалением поняла, что проебалась ещё на моменте, когда сев вместе со Спамом в машину, велела ехать домой к Фомину. А теперь уж чего? Сгорел сарай - гори и хата!       - То есть, я все ещё в этом списке? - со странной тоской спросил он. Так, будто бы его совсем не радовал факт собственной значимости в системе ценностей Екатерины.       - Как не прискорбно, ты его до сих пор возглавляешь, - вздохнула архитектор, опустив взгляд обратно на несчастную упаковку бинта.       Смотреть Фомину в глаза было слишком тяжело. Потому что видела она перед собой всё тот же темно-карий, практически чёрный омут и…больше ничего. Если прежде девушка легко улавливала в его взгляде намек на любовь, ненависть, злобу, эйфорию или ещё миллион других эмоций, то теперь, самое живое, что могла рассмотреть в этой бездне архитектор - собственное отражение.       Катерина видела ухажера в разных агрегатный состояниях, вызванных таким же обширным спектром событий, но с такой отрешенностью во взгляде - никогда. Абсолютная пустота, будто бы и не должно в нём существовать живых человеческих эмоций. Полная обреченность, будто он всё для себя уже решил, и ответ архитектора одновременно и упрочил его решение, и дал повод для сомнений, допустить которые в сложившейся ситуации не представлялось возможным.       Единственно-верным сейчас выходом было бросить всё как есть, оставив Алексея самостоятельно разбираться с ранением, и уезжать. Быстро и не оглядываясь, чтобы вдруг не броситься жалеть его. Между прочим авторитет, исчезнув на два года, девушку нисколько не пожалел, хоть и утверждал потом, что спасал их всех. Но Екатерина по-прежнему была уверена, что спас он только себя, и считала, что имеет полное право исполнить подобный трюк.       - Да к черту! - она резко отбросила на капот многострадальческий бинт.       Авторитет отмер, не совсем понимая, как стоит трактовать слова девушки. А когда расчухал, мгновенно схватил её за руку, не позволяя сделать хотя бы шаг в сторону своего автомобиля. Может и не так нагло, но настолько же уверенно, как в новогоднюю ночь, мужчина привлек Катерину к себе и попытался заглянуть в глаза, но она лишь отворачивалась, не предпринимая однако попыток вырваться из стальной хватки. Знала, что бесполезно.       - Я люблю тебя, - вдруг тихо сказал мужчина. Катя чуть не подавилась воздухом, почувствовав, как от произнесенных авторитетом слов с бешеной силой стукнулось о ребра сердце, но глаз не подняла. - Всё ещё люблю, - горько усмехнулся он, ощутив, как безвольно остолбенела девушка в его руках. - Возможно, даже сильнее, чем прежде, - Фомин вздохнул и прикрыл глаза, прижавшись щекой к её виску, а архитектор невольно уткнулась носом ему в плечо. Вся её уверенность, намерение послать бедового бывшего ухажера в дальние дали, вдруг резко испарились.       Так было проще. Не смотреть в глаза, не видеть боли в красивых кошачьих зрачках. Не пытаться разглядеть там надежду на…что-то. Просто сказать всё как есть на самом деле. Пока появилась возможность и позволяет время. Хотя бы сейчас, когда нет больше «их», но то безымянное нечто, которое «больше, чем любовь», так никуда и не делось.       Он редко рассуждал о своих чувствах, полагая, что даже самые изысканные и поэтичные воспевания любимой девушки не смогут передать то, насколько его крыло от неё. Раньше Алексей считал, что поступками может выразить свою любовь гораздо больше и правильнее. Теперь же понял, что ему - ему, криминальному авторитету уровня не ниже Сашы Белого! - банально не хватало смелости! А появилась она, по самым каноничным законам подлости, лишь сейчас. Когда сошло на нет дурманящее упоение местью и почти рассеялась уверенность в учиненном беспределе, взамен которых пришло обжигающее отчаянием понимание - назад пути нет, а двигаться вперед им придется порознь. Когда бешеным водоворотом накрыло осознание, что больше они никогда не встретятся.       Сумеет ли он своими словами удержать Катерину? Вряд ли. Да и нужно ли ей теперь запоздалое лет на десять признание? В этом бандит тоже не был уверен. Но, как минимум, это нужно ему самому.       Катя задыхалась в его объятьях. Ей было плохо. Ей было больно. Фомин крепко прижимал её к себе, и архитектор чувствовала, как ткань футболки пропитывается кровью от его раны. Она как будто въедалась в кожу, и, казалось, жгла так же, как если бы на спину плеснули серной кислотой.       Девушка зажмурилась, с ужасом осознав, когда чувствовала подобное в последний раз - почти двадцать лет назад, после лобового столкновения на трассе, когда пришла в себя в раскуроченной родительской машине. Лёша с такой же пугающей силой вцепился в девушку, и ей казалось, что там, где он сжимает ладонями её талию, она чувствует именно врезающийся в кожу металл. Эти прикосновения жгли, приносили боль. Вселяли страх.       Но мягкий, вкрадчивый полушепот над ухом жег и ранил намного сильнее.       Всё ещё?

      - Я люблю тебя. Очень люблю. Сильнее всего на свете.

- Я знаю. И то, что кольцо подошло именно на безымянный палец, тоже не случайно, верно?

- Котей. Я ведь серьезно.

- Поехали домой, серьезный мой. Завтра мне это повторишь.

- И повторю!

      Неужели он помнит-таки это свое пьяное признание в кабинете, когда на ногах-то едва держался, и то при помощи Кати?       - Ты для меня всё - весь мир и вся вселенная. И кроме тебя мне никто не нужен, - шептал ей мужчина, сам не веря в то, что говорит. Вернее в то, что каким-то образом в принципе умудряется подобрать слова, способные описать его чувства. Не точно, не в полной мере так, как он на самом деле ощущает для себя то безымянное нечто, которое «больше, чем любовь». Но хотя бы приблизительно давая возможность понять «масштабы бедствия». - Ты не простишь, я знаю. Но всё равно буду ждать. Чего угодно, любой просьбы, хоть малейшего намека, что нужен тебе.       Нет на свете ничего страшнее ожидания. Оно хуже неопределенности, сильнее надежды. Ведь даже когда надеяться не на что, и не во что верить, человек всё равно ждет. Чего-то. Или кого-то. И это ожидание заставляет жить существовать.       По всем законам жанра, стоило бы бывшему за столь пафосную речь двинуть по морде на прощание и эффектно уехать в рассвет. Но рука не поднималась.       Фомин слишком много для неё значил, слишком заметный, глубокий след оставил в её сердце и душе. Авторитет находился рядом почти половину жизни, и Катя уже не могла представить своё существование без него. Как без начальника, без любовника, без защитника. Пусть даже где-то там, на фоне. Пусть даже врагом. Или, хуже, просто никем. Абстрактным расплывчатым силуэтом на линии горизонта, и мутным воспоминание давно прошедшей - настоящей и счастливой - жизни.       Нельзя.       Теперь она не одна. Теперь у неё есть Соня, есть Макс. Теперь от неё зависят чьи-то жизни, по-настоящему зависят. И потерять их, или погибнуть самой Катя не имела права. Моральный долг перед Демоном и Никой, психологический перенос и проекция своей собственной семейной трагедии, нерастраченный материнский инстинкт - назвать это можно было как угодно. Но суть от терминологии не менялась - в очередной раз Катерине перестала принадлежать её собственная жизнь.       - Уезжай, пожалуйста, - девушка уперлась ладонями в грудь авторитету, кое-как сумев отстраниться от него на расстояние полувытянутой руки. - Если хоть сколько-нибудь веришь собственным словам. Не трави себя, и не издевайся надо мной, - с каждым мгновением всё сильнее барабанившее по ребрам глупое влюбленное сердце, казалось, намеревалось разогнаться до сверхзвуковой частоты ударов, и от этого голос архитектора стал заметно дрожать. - Раньше у нас с тобой была одна жизнь на двоих, но мы её потеряли. Теперь их две разных, и места друг для друга в них уже не будет, - она медленно подняла голову, осмелившись, наконец, снова взглянуть в глаза мужчине. - Никогда, - последнее слово Екатерина произнесла совсем тихо, едва сдерживая рвущиеся наружу слезы.       Нельзя!       Капитально, по-настоящему разревется девушка потом, в машине. Когда они разъедутся в разные стороны. Теперь уже точно навсегда.       Едва выбравшись из частного сектора, Катя остановится прямо посреди дороги. Дрожащей рукой нащупает кнопку аварийки и, услышав монотонное пощелкивание поворотников, упадет на руль любимого Барса. Заливаясь слезами, воя до хрипа. Будет проклинать саму себя за бесхребетность и Фомина, защелкнувшего-таки на её шее прочный ошейник. Невидимые звенья бандитского «строгача» до боли будут врезаться в кожу, и с каждым метром, что отдаляется где-то там позади черный внедорожник, всё туже будет натягиваться проклятая золотая цепь, которой мужчина привязал Катерину к себе. Удавка будет сжимать горло несчастной всё сильнее, лишая возможности нормально дышать. Лишая самого́ воздуха…ядовитого, пагубного, но необходимого до пелены перед глазами. Сдавливая до надсадной боли и с хрустом ломая глубоко внутри нечто гораздо более важное, и, увы, намного более хрупкое, чем кости.       То, что не под силу будет восстановить ни одному доктору.       Даже Ване. Милому, доброму Ивану Георгиевичу, который смог заставить архитектора снова, уже в третий раз, твердо стоять на ногах. Научил ходить и помог опять стать полноценным человеком. Хотя бы снаружи. Потому, что внутри полноценной она теперь уже точно никогда не будет. Потому, что вторая её половина - криминальный авторитет Алексей Фомин. Половина черная, злая и бесчеловечная, снова принять которую Екатерина не в силах, как бы не старалась.       Ваня, с самого момента знакомства, в противовес своему без ма́лого двухметровому росту, смотрел на архитектора снизу вверх, как на какое-то невероятное божество, снизошедшее до него, скромного доктора. Слишком по-щенячье восхищенно и благодарно. Фомин тоже считал её особенной, почти святой, хоть вслух и называл часто ведьмой. Но смотрел всегда как на равную. Признавал таковой. Или, вернее, просто не разделял её и себя, не задумывался, кто над кем властвует. И именно поэтому Катя ещё пока в состоянии защитить от худшей части себя того, кому обязана вновь пришедшей в нормальное состояние жизнью. Пускай и не той самой, единственной и настоящей, в которой они с Лёшей так гармонично дополняли друг друга.       Хотела девушка того или нет, но ей снова придется учиться. Учиться дышать, учиться жить свою новую жизнь…без Фомина. Пытаться убедить себя, что ничего не потеряла, что счастлива и благодарна судьбе за подаренный шанс. Действительно от всего сердца благодарна за Ваню.       Он другой. Простой и бесхитростный, не ищет выгоды в знакомствах, и не пытается избавиться от конкурентов в стремлении расширить свой бизнес. Ваня - врач, и не умеет ненавидеть людей. Светлый, честный, и с искренней наивностью верит, что не бывает случаев, когда медицина бессильна. В конце концов, сумел ведь реабилитолог достучаться до, казалось, безнадежной пациентки, и восстановить прежние возможности собранного по кусочкам тела!       Жаль, что не смог также легко собрать и вылечить её душу. Слишком по-кошачьи своевольную, которая, однако, будет по-собачьи предано навсегда принадлежать совсем другому мужчине. Тому, на чьих руках кровь отнюдь не спасенных пациентов. Тому, кому архитектор когда-то прощала любые грехи и злодеяния. Ради кого сама готова была приступить закон.       Понимал ли врач весь ужас сложившейся ситуации? Екатерина очень надеялась, что нет.       Ваня же и вправду любит её. Слепо, искренне и по-доброму любит. Так, как, возможно, и должен действительно любить правильный муж. Любить и надеяться, что когда-нибудь удастся растопить льды Антарктиды, сковавшие женское сердце, помочь ей заново обрести веру в доброе и светлое. Отдать ей всего себя, всю ласку и заботу, не требуя взамен чего-то большего, чем капля взаимности в награду. И, с чисто человеческой точки зрения, равнодушная к его чувствам архитектор, такой любви не заслуживает.       Но с другой…       Даже этой доброй и чистой любви всё равно будет мало. Всего мастерства врача-реабилитолага не хватит, чтобы заглушить глубоко внутри Кати пульсацию того неведомого нечто, которое «больше, чем любовь». Не выжечь из памяти воспоминания о каждой минуте, проведенной рядом с авторитетом. Не излечить невидимые ожоги от его касаний и поцелуев на исхудавшем теле. Не избавить от шрамов. Вполне реальных, не от аварии, а тех, что появились намного раньше, когда Катерина безоговорочно шла за ним. След в след. Когда по мрамору Неро Порторо, устланному красными ковровыми дорожками, ослепляя конкурентов роскошью регалий и наград, а когда и по раскаленным углям вперемешку с битым стеклом, огребая не многим меньше самого бандита.       Чертовски прав оказался тот, кто сказал, что женщине мало подвигов - ей нужны преступления. И каждую, самую незначительную деталь того преступного прошлого архитектор будет помнить. Слишком ярко и четко, будто вся их с Лёшей единственная на двоих жизнь записана на камеру. Чекистами, конкурентами, кем-то там, за четвертой стеной. От самого начала, с того момента, когда тринадцатилетней хромоногой сиротой, попавшей под опеку дяди, стала грызться с его распиздяем-помощником, даже не подозревая, во что выльются их юношеские препирательства спустя годы. И до самого финала, до этого прощания, пошло-приторного, до боли предсказуемого, но всё-таки необходимого. В качестве точки в их истории. В качестве самого жестокого и горького воспоминания, мучительным финальным абзацем на последней странице той книги, которую постоянно грозилась написать Маргоша про их абсурдные взаимоотношения.       Что ж…они сами это сделали.       И как бы не хотелось, как бы не молило глупое влюбленное сердце, и как бы не тянулась рука поставить многообещающее многоточие в конце эпилога, они не имели на права на подобную роскошь. Единственным возможным многоточие стали две пули, поочередно выпущенные ими в Реваза, и третья - в руке у Лёши. Именно такие многоточия насквозь прошивали ту самую единственную на двоих настоящую жизнь, и в нынешней, свободной от груза прежних ошибок жизни архитектора неопределенности места нет.       Как нет больше места и криминальному авторитету Алексею Фомину.       Пройдет совсем немного времени, прежде чем этот криминальный гений найдет способ, позволяющий вернуться обратно в Санкт-Петербург, ещё и с относительно минимальными потерями. Не подозревая при том, что сама предоставленная ему возможность договориться с государством в лице генерала Кондратьева, результат национализации активов «Альянс-Групп», на которую согласится Катерина. То ли чтобы порвать звенья проклятого ошейника, распрощавшись с самой главной своей привязанностью к Северной столице, то ли желая подарить любимому мужчине ещё один шанс, отдать предпоследнюю свою жизнь, чтобы он смог вернуться туда, где нужен. К тем, кому нужен.       На момент возвращения Алексея Леонидовича, в городе не останется и следа ни от Альянса, ни от его хозяйки, которая, вместе с мужем и детьми позорно сбежит на историческую родину покойной тётки - Итальянскую Ривьеру. Сбежит с надеждой, что бандит никогда их не найдет, в то же время точно зная, что новая жизнь так безоблачна не потому, что она мастерски научилась заметать следы, а потому, что Фомин просто не стал её искать. Не потому, что не захотел, а потому, что помнил, как один раз уже вторгся в её новую жизнь, когда Катя совсем его не ждала, и ничем хорошим это не закончилось. Любить воспоминания будет хоть и больно, но намного более безопасно.       Авторитет ведь правда искренне хотел, чтобы любимая девушка, наконец, жила спокойно, не прячась за броней и спинами охранников. Жила счастливо. Так, как действительно заслужила. В мире и гармонии…пусть и рядом с другим.       Фомин мог дать ей всё, положить к ногам Екатерины не только Питер, но и всю страну; достать с неба самую яркую и далекую звезду; купить любую драгоценность мира, вплоть до мифического Сердца океана. Мог дать всё, кроме спокойной жизни, которой архитектор не знала с подросткового возраста, и в которой так остро нуждалась.       Жизни без страха.       Жизни без любви.       Любви криминального авторитета, больной и одержимой, настолько всепоглощающей, что от её потери на стену лезть хотелось. Или в петлю. А возможно и вовсе застрелиться. Правда неизвестно, избавит ли смерть, с которой Фомин столько раз лично пил на брудершафт, от дарованного судьбой проклятья. Скорее наоборот, насмехаясь над людской глупостью, обречет любящую душу неприкаянно слоняться по подлунному миру, не найдя ни упокоения, ни второй половины. Там, куда он попадет не будет времени, но останется память. Осколки прошлого, самые темные и жуткие воспоминания, вперемешку с самыми яркими и счастливыми, призванные мучить всю ту вечность, которую ему отмерят. Вечность без неё…       Не понятно, к счастью или к сожалению, но поймут всё это несчастные влюбленные только часы (а может и годы) спустя. Сейчас же единственное, на что хватило сил девушки - вложить в окровавленную ладонь Фомина свое недообручальное кольцо.       Однако, не успела Катерина и шагу сделать к своему автомобилю, как бандит снова обнял её за талию, не позволяя вырваться из своих объятий. Злополучное украшение с тихим звяком приземлилось на асфальт, а они слились в последнем, прощальном поцелуи. Отчаянно, жадно и страстно. Хватаясь друг за другу, будто утопающие. Зная, что придется не раз пожалеть о своём неразумном поведении. Что будет слишком больно вспоминать прощальный порыв страсти.       Но ничего поделать с собой не могли. И этот их поцелуй с послевкусием горечи разлуки - пресловутая печать, поставленная в финале истории. Чтобы убедиться, что ничего страшнее и одновременно лучше, чем та единственная на двоих жизнь уже ни с кем из них не случится.       Никогда.       И слава Богу...наверное.