Люди с приветом

Котики вполне могут прожить счастливую жизнь не выходя из дома. Зачем, если там тепло, безопасно, вкусный корм как по-волшебству появляется сам по себе, есть большой добрый друг, с которым можно поиграть и потискаться? На улицу современному котику выходить вовсе не обязательно. Даже опасно. Гриша предпочитал наблюдать за городской жизнью через прозрачный стеклянный квадрат. За ним часто летали громкие птички, за которыми он обожал следить, притаившись в углу окошечка. Поймать бы их лапкой, пересчитать мягкие пёрышки… Но почти сразу эти желания прерывали пугающие звуки огромных железок, что пролетали по огромной серой дороге. Тогда Гриша прижимал ушки и прятался под кровать. Вдруг за ним кто-то охотиться точно так же, как Гриша за птичками? В такие моменты он четко осознавал, что ни за что не высунется за пределы дома. Даже за такой манящей добычей, как звонкие красивые птички. На улице столько звуков и опасностей, столько неизвестного… Иногда обстоятельства вынуждали его оказываться на улице в закрытой переноске с мягким родным пледом, но даже так было неуютно. Все эти дурацкие вылазки сопровождались чистейшем ужасом, непреодолимой паникой. Гришенька очень долго отходил после такого стресса. Впрочем, абсолютно то же самое испытывал и его хозяин.

***

«Один, два, три, четыре. Один, два, три, четыре. Один, два три, четыре…» Чтобы успокоиться, нужно сосредоточиться только на счете и дыхании. Представить, что вокруг никого и ничего нет. Всё хорошо. Нет ничего страшного. Никто не смотрит. «Один, два, три, четыре.» Выдыхать нужно спокойно, медленно. И вдыхать тоже. А лучше — закрыть глаза. «Да, точно. Если закрыть глаза, ничего и никого не видно. Один, два, три, четыре… Фуф…» Сколько же много новых людей вокруг… Голоса, что перебивают друг друга в оживленном диалоге. Скрежет стульев об паркет. Кто-то щелкает ручкой. Тревожные ароматы незнакомых духов. Всё это до невозможного давит на Ванечку огромной глыбой. Страшно, неуютно, душно, громко. Ванечка сильнее прижимает к себе сумку, пытаясь создать хоть какую защиту. Он молиться готов, чтобы на него никто не обратил внимания в этот слабый момент. Надеется, что сам он не вспотел слишком сильно, потому что в дурацком пиджаке жарко, ну просто жуть. Зачем он только напялил костюм, когда остальные пришли в повседневных шмотках? Только от этой детали он чувствовал себя белой вороной. А это только крупица... И зачем это только придумали — собрание в офисе? Для чего эти пытки, он что, зря устроился на удаленку? Один фиг, в уши ничего не влетало. Вся информация расшибалась о каменное напряжение, что обдавало лицо жарким стыдом, а легкие стискивало в объятиях тревоги. Придётся потом в рабочем чате просить подробности, что тоже кажется ужасно неловким — он ведь на собрании присутствовал. И что, получается, всё прослушал? Позорище. Надо было изначально соврать, что он приболел и не ехать никуда. Не хотелось так делать, хотелось попробовать справиться. И что из этого вышло?.. — Иван, всё в порядке? — Да… Кх. Извините… А вот и якобы «болезнь». Кашель даже изображать не пришлось. Ванечка собственной слюной подавился, а к лицу липкое пламя прилипло, стоило только обращение к себе услышать. Какой ужас, абсолютно все теперь вылупились на него! Он хочет ответить, но в горле першит и щекочет, не получается сдержаться от покашливаний. Ванечка хочет провалиться сквозь землю. — Не здоровится, Иван? Отпустить вас домой? — Да, Ванечка, не заражай нас бациллами, вали в кроватку, — посмеялся знакомый дружественный голос. Этот голос слегка успокоил, ведь Ванечка часто слышал его на созвонах, даже обменивался шуточками в чатах. Он даже откашлялся. Вообще-то, никто из коллег к нему плохо не относился. Да и у руководителя голос не был раздражён, скорее сочувствовал. Но в лица Ванечка не хотел всматриваться. Его пугали лица. А точнее, мимика, выражения, эмоции на этих лицах. Он боялся увидеть там хоть малейшую нотку негатива, что направлена в его сторону. — Я, наверное, и правда лучше домой, — тихо ответил он, вставая со своего места, — Встретимся в чатике, всем пока. Натужно, неестественно улыбнулся. В пол уставился и зажал рот кулаком, потому что кашель не полностью утихомирился. Пробрался между стульев, выскользнул из кабинета, осторожно прикрыл дверь. Если бы мог прозрачным стать — стал бы. Только бы поменьше внимания привлекать. Уже сполна его получил. Трясло Ванечку, как в приступе лихорадки и жарко было жуть от этого приступа. Семь потов с него сошло, а после колючим ознобом обдало, когда на улицу выскочил. На метро не помнит как ехал. По наитию, в каком-то тумане. В голове было пусто совсем, только по перепонкам что-то стучало. Выдохнуть полной грудью получилось только дома. В безопасности. Он впервые с командой пересекся вживую. Лучше бы и дальше воспринимал людей картинками на аватарках. Намного легче работать с наборами из текстов и картинок, пока с кайфом моделишь фигурки для общего проекта. Сложнее разговаривать ртом на редких созвонах, где он почти всегда отмалчивался. И совершенно невыполнимо для Ванечки — общаться вживую. Он не соврал про болезнь. Как это ещё назвать, если не заболеванием? Самое настоящее. Не только простудой можно болеть, не только косточки можно сломать. Можно болеть головушкой. Сломать психику, а она, незадача, намного сложнее срастается. Чтобы её не расшатывать сильнее, Ванечка решил от раздражителей спрятаться. Закрылся в своем маленьком квадратном мирке в обнимку с котом и не хотел оттуда высовываться. Зачем? Ему там комфортно. Коммуникации с людьми не приносили в его жизнь ничего хорошего — только незаживающие бесконечные переломы. Они никогда не заживали полностью, внутри всегда оставалась та фантомная боль, что в любой момент может накрыть. А когда Ванечка один — никто его не обидит и не ранит. Только Гриша коготками, но он не специально. Одиночество — не наказание, одиночество — спасение.

***

Одиночество переварит человечка медленно. По миллиметру будет откусывать остатки жалкой душонки своими острыми клыками. Человек не заметит нарастающую капельками боль, что заглушит остальные чувства. Не заметит, как вместо них останется огромное пустое

ни-че-го.

— Ненавижу, блять, людей… Рудбой почти замахнулся, чтобы швырнуть драгоценную и проклятую камеру со злости куда подальше, только в квартиру зашёл. Углов много теперь свободных тут, он уже собрал все свои вещи для переезда. Такой простор - швыряй куда угодно. Да только что толку разбивать несчастную камеру? Это люди всё блядские. Достали. Ваня сто раз пожалел, что согласился на съёмку, которая вытянула последние нервы. Лучше бы он фоткал статуи в парке. Они стоят себе спокойно и не говорят под руку. Но вот беда — статуя за съёмку не заплатит. Ваня стащил кеды с ног, на остальные шмотки уже сил не было. Он даже свет не включил, так и рухнул в уличном на незаправленную с утра кровать и стал пялиться сквозь стенку. В комнате пусто и темно, а собственное тело отбрасывало большую страшную тень на обои. Это потому что шторы сняты, а луна яркая сегодня. Всё равно пугает. На душе ещё более пусто, темно и страшно, чем в этой комнате. Паршиво. Отвратительно. Завтра Ваня из этой квартиры съезжает, но радости от этого никакой. Придётся вставать ещё раньше, чем на работу. Придётся таскать тяжёлые сумки, а сил нет даже пальцами на ногах пошевелить. Да и какая разница, в какой коробке ночевать, если в ней тебя никто не ждёт? Только твоя тень и одиночество. Настолько не хочется начинать этот новый день, что страшно засыпать. Если закрыть глаза — долгожданный сон пролетит в одно мгновенье. А пробуждение опять швырнёт в это адово безостановочное колесо под названием «жизнь». В кавычках, потому что в пизду такую жизнь. Ваня находит силы подняться с кровати, лишь бы урвать ещё пару минуток спокойствия. Покурит — и потом уже разрешит себе грохнуться в постель. За окном красиво. Луна действительно сегодня яркая. Ярче фонаря светит. Вечер тёплый, а в воздухе пахнет летом. Погодка — самое то для долгих ночных прогулок, но Ваня до безумия устал. Забавно, что он всё ещё может замечать красоту вокруг, чувствуя при этом внутри себя дыру с уродливыми обрубленными краями. Значит, не всё потеряно. Может, и нет никакой дыры, а ноет внутри тела пустой желудок? — Ага, конечно… — сам над собой усмехается. Тушит окурок о пепельницу, думая, что надо будет с утра её помыть и тоже с собой забрать. Хочет выкурить ещё одну сигаретку, ещё немного потупить глазами в небо на яркий светлый кружочек. Но тяжёлые веки закрываются против воли, тело само тянется вниз и падает в кровать.