Бог с маленьким сердцем

— Вы не видели здесь Бога? Мутный удушливый туман клубился над сырой, давным давно остывшей, землёй. Умерщвлённые неподдельным страхом, звуки дремали под сухими древесными корнями, боясь просыпаться под натиском давящей тишины. Застывший воздух поглощал своенравный ветер, усыпляя и его своим горько-сладким ядом. Дышать здесь — всё равно, что пытаться не захлебнуться в собственной крови, когда перерезана глотка тонким словно лист бумаги лезвием. Обязательно ржавым, чтобы края кожи были рваными и срослись уродливым шрамом. А они срастутся, совершенно точно заживут, но не к великому спасению, а к горькой участи безжизненного и пустого в груди скитальца. Это гиблое место, мёртвое. Джисон знал, что пришёл верной дорожкой: кривой, извилистой и омытой кислотными слезами. Ведь где, как не здесь искать нежных богов с хрупкими костями, которыми так любят хрустеть демоны и безмолвные? — Перебили их всех, — донёсся глухой замогильный голос у путника под ногами. — Будто сам не знаешь. Один, разве что, остался. Да и тому уже не долго… Джисон вздохнул тяжело, выпуская облако пара в ледяной ночной воздух. Тот, по чью душу он пришёл либо давно испустил дух, либо жив — по немыслимой ошибке вселенной. Он сам не выживет. Он словно слепой котёнок, что остался без крова и бежит от стаи оголодалых безумных псов. Такие как он в этом мире не задерживаются, принимая в свою грудь самую первую свирепую и беспощадную пулю, потому что за его худыми, слабыми плечами прячется кто-то другой. И этот кто-то не слабее, вовсе нет. В его теле сила бушующим потоком течёт по венам, а в груди бездонная дыра, где должно было биться сердце. Джисон готов пробить себе голову за то, что оставил его в одиночестве. Хоть и не по своей воле. — И где этот несчастный? — Скота здесь много, уж наверняка не скажу, но ищи того, кто на коленях ползает, да иных замаливает принять своё сердце. Такое несчастье не проглядишь. Джисону дурно такое слышать, тошно. Он готов по косточкам разобрать каждого, кто посмеет коснуться его ангела. Вонзить нож в исхудалое тело, чтобы насквозь пронзить итак прогнившее сердце. Он следует дальше, не забыв поблагодарить нижнего жителя, и морщится будто от дурного запаха, когда земля в некоторых местах проседает и хрустит. Точно так же звучит умертвлённая плоть, беспризорно валяясь под сырым пеплом, когда смерть неспешным шагом преследует нового прохожего. Долго идти не пришлось. Там, на пустыре, где полыхал дьявольский огонь и чёрные расплывчатые тени танцевали с ведьмами на шабаше, кипела вся жизнь. Там горе, скорбь и смерть устраивали собственные пляски под музыку жалостливых стонов и отчаянных рваных криков. Где-то там создавал какофонию мягкий нежный голос, что шептал сострадания и почитания. Его слова втаптывали в грязь, а он вновь и вновь поднимал их, отряхивал, сдувал пылинки и протягивал на израненых ладошках. Таким он был, этот крошечный Бог. Бог с маленьким сердцем.

La danse de la mort

У Минхо было много дурных качеств — излишнее великодушие, доброта, отзывчивость, щедрость и наивность. Они его по кускам растаскивали: по большим, средним, размером с кулак и совсем маленьким, размером с камушек, который его в детстве заставили проглотить, раздирая горло. Собирать себя обратно было трудно, так же трудно, как бегать и прыгать с переломанными ногами. Но Минхо научился — больно, зато почти целый, пусть и сшитый криво сломанной иголкой. — Возьмите… Примите моё сердце, — ласковая улыбка полная любви на осунувшемся лице казалась приклеенной, но не менее искренней, чем угольные глаза — почернели от вечной темноты и мрака. Бог второй ладошкой грудь прикрывал, потому что холодно, неприятно-морозно, да только терпение и любовь в нём сильнее, чем мёртвая стужа. — Почём отдаёшь? — По цене собственной жизни. — Стало быть бесплатно. Бог кивнул медленно, протягивая на руке небольшой кусочек. Безмолвный фыркнул на столь жалкую подачку, но замаранные в грязи пальцы протянул. Минхо на коленках привстал, чтобы доброму жителю не пришлось утруждаться. Камни и стекло впивались в ноги раскалёнными углями. — Не смей касаться его, чудовище. Стальной тон родного любимого голоса свистящей стрелой разрезал воздух. Минхо поднял от чего-то слезящиеся глаза и безвольной куклой упал на земь, прижимая к груди кусочек, сжатый в кулачках. — Каков паршивец! В Ад его! Слыхали, что сказал! Какая наглость, сукин сын! Джисон же поднял вверх клинок, прицеливаясь точно в глотку мертвецу. Рубины растекались по застывшей почве невиданной рекой. Таинственный путник удалялся в густоту тумана, укрыв в объятьях дремлющего Бога.

Seule la mort est miséricordieuse

— Держи, — тихо прошептал Минхо, протягивая на небольшой ладони что-то маленькое, размером чуть меньше половинки спичечного коробка. Это что-то казалось мягким и склизким на ощупь, из-за того, что было обляпано чем-то алым, вязким. Несколько секунд погодя Джисон понял — кровь. — Что это? — Моё сердце, — спокойно, но печально ответил Бог. — Прости, что такое крохотное. Это последний кусочек. У меня больше нет. — Тогда зачем ты отдаёшь его мне? — Хан разглядывал растерянное лицо юноши, которое немного скрывали белые, почти прозрачные волосы. Тот будто был в замешательстве и растерянности, ведь, кажется, впервые кто-то не спешил забрать его сердце. Он с невинностью ребёнка хлопал своими пушистыми ресницами, а затем его большие стеклянные глаза в ужасе расширились. Да так, что Хан смог разглядеть на их дне звёздочку, которая тонула в черноте зрачков словно в чернилах. — Извини. Я такой дурак, — поспешно залепетал Бог. — Конечно, зачем тебе такая незначительная часть. Бесполезный, я теперь такой бесполезный. Мне даже нечего отдать. Такой бесполезный. Минхо вжал голову в худые плечи, пытаясь скрыться от цепкого взгляда Джисона. Глупый, глупый, глупый. Как он мог опуститься до такой наглости, чтобы предложить ничтожную крупицу? Он бы сказал, что у него сердце заскрипело от отвращения к самому себе, да только внутри него больше ничего не было. Только пустота. Чёрная зияющая дыра, из которой сочилась кровь, словно душа плакала из-за одиночества и беспомощности. Плакала? Должно быть от стыда перед Джисоном, но точно не от одиночества. — И правда глупый Бог. Мне не нужно твоё сердце. Зато оно нужно тебе. У Хана в руках иголка с ниткой как по волшебству появляются. Иголочка тонкая, аккуратная, диковинная, цвета кости, а нитка еще причудливее: прозрачная, но отливает глубоким синим и кроваво алым, как сердце Минхо. Бог не задаёт вопросов, лишь наблюдает, как молодой человек помещает ему внутрь крохотный кусочек и зашивает. На живую, остриём по коже и разорванной плоти, марая чистую кожу рук свежей кровью. Бог шипит от боли и стирает слёзы, которые хрусталём стекают по щекам от мучений, что переживает его хрупкое тело. Почему так невыносимо? Он, наверное, умрёт. — Мне больно… Так больно, — хнычет Минхо, шмыгая носом и в кулаках сжимая ткань собственных пыльных штанов. — А когда ты грудь себе вспарывал было не больно? — беззлобно усмехнулся Хан. — А как ещё я должен был поступить? — зажмурился Бог, тихо всхлипывая. — Это для тех, кто меня любит, для них — не больно. — Наивный, — Джисон сделал последний стежок, завязывая аккуратный узелок, и оценил взглядом свою работу. Заживёт быстро. Он уверен. — Уже всё? Минхо разлепил заплаканные глаза, чувствуя нежную ладонь на своей щеке, которая ласково утирала слёзы. — Всё. Бог посмотрел на свою заштопанную грудь, разглядывая причудливое переплетение нитей. Они словно картина вышитая крестиком на чистом невинном полотне. — Чем ты шил? — вопрос простой, Хан отвечать не торопился, но неожиданно оторвал длинный лоскут от своей рубашки и быстро перевязал своё окровавленное запястье. — Это… У Минхо вновь глаза наполнились жгучими слезами. Его рука аккуратно легла на сердце, где он сильнее всего теперь чувствовал тепло. Тепло Хана. Его любовь, его забота.