high in the halls

      Раз, два, три.       Освещенный зажженными канделябрами зал мельтешит перед глазами, не складываясь в единую картинку и видясь лишь смесью золота, поблекших красок и сверканием огромных окон, за которыми было темно-темно. По полу, такому холодному и скользкому, порхает, как бабочка, Северная Пальмира. Музыка звенящая и плавная: своей легкостью так и манит, подхватывая под руки мелодичными переливами струн знакомого инструмента, и несет дальше. Дальше — туда, где роскошная люстра будет над самой макушкой. Дальше — туда, где собственные мысли не достают. Дальше можно упасть.       Раз, два, три.       Саша думать уже давно устал. Саша не хочет. Саша ведь совсем не думает, когда порывы льющейся мелодии заставляют вознести руки в отточенном пор де бра к вековым плафонам, тянясь к небу, подобно вырисованному там ангелу. Он ведь, в каком-то смысле, тоже ангел — ему, по крайней мере, так говорили. Говорил. Кое-кто. Но Саша не сознается, кто ему такое каждый удачный вечер на ушко нашептывал.       Раз, два, три.       Он ловит каждый звук и каждую сыгранную ноту. Конца им, казалось, не было. Движения — неторопливые, даже несколько скованные. Но хочется очень уходить вслед за музыкой. Александр прикрывает глаза, соприкасаясь с твердой поверхностью лишь самыми кончиками конечностей — долгожданное облегчение заставляет едва ли не буквально парить, держась четко по выученным позициям, не напрягаясь и проскальзывая как-то даже нежно. Романов описывает пируэт под стать растянутой ноте, завершая связку изящным арабеском.       Кажется, что он здесь не один. Распаленную кожу сквозь тонкую ткань одежды задевает что-то холодное, осязаемое. Вместе с ним — другие. Вместе с ним — оставленные в этих стенах души, которые все никак не могут отпустить. Смазанные очертания здесь, там… он не зацикливается. Нет времени остановится. Если встанет — и музыка играть перестанет. И сам больше с места не двинется.       Как жаль, что ему только кажется.       — Саша…       Саша не слышит. Так поглощен танцем, что просто не может остановиться. Как будто этот зов - часть задаваемой песни.       Или он, все-таки, слышать просто отказывается.       — Саша, ты чего?       Нет, это, должно быть, ему просто мерещится.       Саша не слушает, выходя на баллон. Может, он до сих пор не очень хорошо выходил, но важно сейчас вовсе не это. Легко отталкиваясь от пола, Александр уже готовится открыть глаза, чтобы пересечься взглядом с ликом святого на сводчатом потолке, но не может. Поскальзывается. Он падает.       Музыка отчего-то резко затихает. Обрывается, так и не доходя до своего логического завершения. Эхо гулко отражает негромкий удар, отлетая от стен. Колени подгибаются, и элегантная Пальмира невольно всхлипывает. Не от того, что место удара заболело. Нет, болит безусловно. Только не коленки — сердце.       Саша разлепляет глаза. Щиплет, жжется — все вместе. Немигающим взглядом смотрит на то, что помешало ему закончить последний элемент. Багряная кровь, размазанная по сверкающему паркету, неприятно саднит глаза в очередной раз. За день Романов вдоволь насмотрелся, как абсолютно та же самая субстанция своей скабрезной грязью оскверняет площадь Зимнего дворца, откуда до сих пор еще не сошла. Воскресенье — совсем не тот день, в который стоит проливать кровь, особенно после обыденной утренней службы в храме. Саша-то нарушил все и сразу, облажавшись по полной, так что и разгребать некому.       Тихие вздохи, короткие всхлипы эхо, похоже, спешит разнести до слуха каждого. Александр вздрагивает, судорожно вдыхая и пальцами едва-едва прикасаясь к бледному лицу, чувствуя, как неприятно по нему же стекает что-то темное, бордовое. И вроде бы не больно…       — Шура!       Уши режет громкий зов. Но Саша даже не оборачивается, наблюдая за тем, как некрупные капельки спадают на дрожащую ладонь. Саша и не шевелится даже, когда его кто-то хватает за плечи, слегка потряся. И обеспокоенный голос его самого ничуть не взволновывает:       — Шур, родной, ты… — и замолкает на мгновение, так и не договорив начатое. — боже мой.       Непривычно теплые руки перехватывают ладони Романова, белоснежные перчатки не боясь замарать в такой же нечистой крови. Он так суетится, так волнуется, так тоже его пальцы подрагивают… но Саша лишь немо наблюдает за тем, как его cher amour судорожно сжимает тонкие пальцы, взглядом выискивая какую-то скрытую подлянку, видную явно на лицо. И не понятно из-за чего он так разнервничался.       — Миша…       — Посмотри на меня. Посмотри, пожалуйста.       Саша не слушается сразу. Ему обычно надо повторять раз двести для лучшего эффекта, но в этот раз Москва ограничивается одним. Александр ломается, думу думает, прежде чем стеклянные глаза поднять на шумно дышащего Михаила, так трепетно сжимавшего его пальцы и заботливо прикрывая кровоточащий нос небольшим платком.       А Саше-то все показалось. И скованность движений была не потому, что стесняется, а потому что больно; и звали его вовсе не далекие тени умерших дворян, а живой и осмысленный голос; и музыки этой в принципе и не было. Ничего не было. Может, и Московский ему просто померещился...       — …ты слышишь меня? — голос выдергивает из пучин задумчивости, заставляя резко подскочить с места, едва не упасть и быть пойманным за одно мгновение.       Романов действительно не слышал, поглощенный пронзающей яростью, которая, казалось бы, должна была окончательно утихнуть вместе с призрачной мелодией.       — Ils vont payer… Pour tous leurs péchés, ils seront responsables devant Dieu.