Двойная бесконечность

      С самого детства Хэнк знал, что если после десятого дня рождения появится цифра на запястье – столько раз он может поцеловаться с кем-то в губы, до того момента, пока не найдет соулмейта. Ему выпал «один», написанная корявым и неровным почерком – почерком соулмейта.       С десяти лет Боря знал, что у него один шанс найти соулмейта и поцеловать его. Если это не будет тот самый человек – он умрет. А умирать Боря не хотел.       Одноклассники, как только они достигали первого крупного юбилея в четвертом классе, хвастались своими большими цифрами на запястье. Хэнк безумно завидовал, постоянно скрывая свою цифру за рукавами толстовок и рубашек. И поэтому казалось, что только ему не повезло.       Страх смерти из-за неправильного выбора был сильным. Настолько, что Хенкин решил, что лучше никогда не знать, кто твой соулмейт, чем умереть сразу после неправильного поцелуя.       Только вот, он не учел тот факт, что может в кого-то влюбиться. Нежно, по уши и так по-мальчишески наивно. Так сильно, что будет хотеть смотреть на этого человека вечность и ему не надоест. Несмотря на окрыляющее чувство первой влюбленности, Хэнк понимал – если это не тот человек, то он умрет.       Но желание было невыносимо сильным. Иногда Боря даже не противился этому, позволяя приблизится себе к телу напротив, но осознание сильной пощечиной било по мозгам, по лицу, отрезвляя. Заставляя кожу пройтись мурашками, но при этом, где-то в груди расползался большой ком разочарования.       Обычно это была пощёчина его Кисы. Кисы, который бесился. Бесился из-за того, что Хэнк забывался и мог умереть из-за этого. Каждый раз, когда Хенкин обнимал его за шею, а между губами оставались считанные сантиметры – Ваня легонько отталкивал его грудь, слегка улыбаясь. «Я не хочу, чтобы ты умирал из-за меня» — каждый раз говорил тот, целуя в лоб и сжимая чужие пальцы в своих, переплетая и поднимая руки на уровне груди. В такие моменты рукав любимого свитера Вани спускался ниже, к локтю, и тогда можно было заметить «восемь» красивым и ровным почерком. Боря знает – раньше там красовалась «тридцать», которые Ваня тратил бездумно и быстро, но после того, как они начали встречаться – число перестало падать. Оно остановилось.

***

      В темной комнате, где единственным источником света была луна, лучи которой пробивались сквозь открытое окно вместе с летним ветерком, да и огонек от сигареты, их было двое. Они сидели напротив друг друга, почти в плотную, соприкасаясь коленками в позе лотоса. Спустя несколько глубоких затяжек, пальцы соприкосались, передавая почти догоревшую сигару другому. Рядом стояли две бутылки пива – после затяжки и передачи другому, делалось несколько глотков.       Несмотря на столь плохое освещение, Боря мог видеть расширенные зрачки темных глаз. Это было не из-за наркотиков или никотина: он знал точно. Глубокие глаза Кислова пронизывали душу, рассматривали лицо напротив — лицо Хэнка — любовались им, от того и зрачки заполняли почти всю радужку. Это приятно грело сердце, создавало ещё больше бабочек в животе, кроме тех, что уже были там, стоило увидеть хотя бы макушку Кисы вдалеке, среди толпы.       Ваня мягко улыбался, глядя Хэнку прямо в глаза. Улыбался так, как не улыбался больше никому. С Борей он был совсем другим человеком – не влезал в драки, был невероятно нежным. Весь его вид, взгляд, действия – выдавали то, насколько сильно он был влюблен в Борю. Насколько сильно ему хотелось прикоснуться своими губами к чужим, но каждый раз сдерживал себя, боясь потерять. Насколько сильно было взаимно то, что Хэнк тонул в нем.       — Вань, — тихо произносит Хенкин, забирает сигарету и, не отрывая зрительный контакт, тушит ее в пепельнице.       — М? — Мычит в ответ парень, загораясь интересом и наклоняясь ближе. Поджимает губы, ожидая продолжения.       Боре хочет засмеяться от такого вида своего возлюбленного: когда тот так поджимает губы, слегка наклоняет голову, смотрит ещё внимательнее, хотя куда уж больше. В такие моменты он выглядел умелительнее обычного, и хотелось зацеловать его во все части лица, да и не только лица.       Не говоря ни слова, Хэнк берет руки Кисы в свои, переплетая пальцы и поглаживая большим бледную кожу. Подносит его руку к своим губам, целуя костяшки. Потираясь носом, а после и щекой, прикрывая глаза. А после убирает руки от своего лица.       — Я очень хочу тебя поцеловать, — с таким же тихим вздохом говорит Хенкин, открывая глаза. Хочет видеть реакцию на свои слова, несмотря на знание того, что сейчас будет.       Хэнк хочет сделать это безумно долгое время и безумно сильно. Ощутить вкус таких мягких губ, к которым он часто прикасался руками, ведь поцеловать не мог, а потрогать хотелось очень сильно; провести по ним языком, углубляя поцелуй; сплетаясь языком в своеобразном танце, пока руки будут покоится на чужой груди; провести по ровному ряду зубов, что на удивление, были все на месте, несмотря на все драки Кислова.       Но Ваня молчит. Думает.       — Борь, ты же знаешь, мы не можем, — наконец хрипит он, прерывая слишком долгую тишину.       Сожаление плескалось в глазах напротив, показывая все эмоции как на ладони. Хочет сказать ещё что-то, но молчит. Хэнк знает, что именно: если они не соулмейты, то он умрет.       — Мне все равно, Кис, — отвечает Хенкин, взяв лицо парня в свои руки. — Лучше мой первый и последний поцелуй будет с тобой, кого я люблю, чем с какой-нибудь девушкой, которую я даже не буду любить. — Шепчет Боря на грани слышимости, выдавая признание в любви, что так долго хранилось в груди. А после наклоняется ниже, к Ване.       Близко, так чертовски близко. Хенкин боится, но решительно касается губ Вани своими, готовясь к тому, что вот-вот умрет. Закрывает глаза и придвигается ближе, встав на колени. Чувствует, как по чужим щекам потекла первая слеза, как Ванины руки хватают его за толстовку, прижимая крепче к себе. Пытаются насладиться им больше, пока это возможно.       Это длится не больше двадцати секунд, но прошла словно вечность. Когда из-за нехватки воздуха приходится отстраниться — что ж поделаешь, если вы оба слишком много курите, — то ничего не происходит. Боря не умирает, его сердце не останавливается в ту же секунду, как только поцелуй был разорван.       Они являются соулмейтами друг друга.       — Вань.. — Со счастливой улыбкой говорит Боря, пока глаза наливаются слезами. А у лица напротив глаза уже красные, слезы текут, но он улыбается.       Ваня хочет ругаться на то, как безрассудно поступил Хенкин, но не может. Он слишком счастлив тому, что тот не погиб. Что они родственные души.       — Я тоже люблю тебя, — выпаливает Кислов, отвечая на признание Бори, а после прижимается лбом к чужому.       А потом они долго-долго целуют друг друга. И только на следующее утро понимают, что цифры исчезают у обоих, а на их месте знак двойной бесконечности.       У Бори больше нет смысла бояться смерти.