Бесчувственный

— Да как ты вообще выносишь его столько времени?! — в очередной раз услышал Кавех недовольный чужой голос. — Понятия не имею, — пожал он плечами с самой дружелюбной из всех возможных улыбкой на лице.       Путешественник и его компаньонка ворчали себе под нос не самые лестные слова об аль-Хайтаме и выражали неподдельное сочувствие своему новому знакомому. Со стороны, возможно, непросвещенные люди видели только скандалы да перепалки, закатанные глаза Хайтама и нахмуренные брови Кавеха. На людях их взаимоотношения и впрямь выглядели странно. — Я не знаю, что должен делать подобный человек, чтобы с ним еще кто-то и жить захотел, — пропищала Паймон.       Зато Кавех знал. Внешне аль-Хайтам всем казался слишком холодным и отстраненным, и не раз приходилось слушать жалобы генерала махаматры на поведение Хайтама. Тот был вечно с прикрытыми ушами, с отстраненным взглядом и никогда не протягивал руку для рукопожатия. Отходил дальше от других людей, и праздной болтовне предпочитал работу или же книги. Но Кавех мог поклясться, что не видел еще нигде столь заботливого человека. Дома всегда было чисто, приятно пахло то зажженными благовониями, то вкусной едой — никогда их запасы еды и вина не иссякали. Когда наступала ночь, именно Хайтам напоминал Кавеху о сне и тащил его спать, не слушая никаких возмущений, и только после начала сожительства с ним у архитектора пропали темные круги под глазами. Он пусть и с ворчанием, но исполнял каждое желание Кавеха, и…       Когда Хайтам приходил домой, Кавех откладывал все свои дела и располагался на тахте поудобнее. Секретарь после долгих часов работы зачастую был излишне хмурым, чрезмерно уставшим из-за свалившихся неожиданно обязанностей. Он опускался на колени возле тахты и утыкался лицом в бедра Кавеха. Когда это случилось в первый раз, архитектор откровенно все слова растерял. Затем это вошло в привычку. Кавех зарывался пальцами в пепельные волосы, снимал с ушей наушники и откладывал их в сторону так, чтобы их случайно не задели. Хайтам обычно подолгу не двигался. Обнимал чужие ноги и просто глубоко дышал, пока Кавех разбирал спутанные горячим влажным ветром пряди и мягко поглаживал голову. — Проблемы на работе? — спросил на третий раз Кавех, пытаясь подтолкнуть Хайтама к тому, чтобы тот выговорился и сбросил груз с плеч. — Если я в такие моменты буду говорить об Академии, я испорчу настроение нам обоим, — ответил аль-Хайтам, даже не отрываясь от бедер.       Больше Кавех вопросов не задавал. Просто со временем начал подкладывать себе под спину подушки и научился расслабляться. Хайтам мог сидеть так и час, и два, будто подпитываясь чужой энергией. Затем он поднимал свои усталые глаза, заглядывал в лицо Кавеха, будто невербально спрашивая разрешения, а Кавех никогда не отказывал ему. На коленях оставались влажные тягучие поцелуи. Губы скользили все ниже по голеням, а зубы прикусывали щиколотки. Полными ладонями Хайтам вел вниз по икрам и поднимался затем выше до самого таза.       Кавех к этому слишком быстро привык. Возбуждение всегда накатывало медленно, сладко поднимаясь снизу вверх и заставляя гореть щеки и уши. С каждым новым поцелуем становилось все сложнее думать о чем-либо. Приглушенный желтоватый свет, потемневшие глаза с расширенными зрачками и опухающие все больше и больше губы — все, что было в голове у архитектора по вечерам. Обычно он не чувствовал себя слабым, но когда перед ним на колени вставал Хайтам, все силы куда-то иссякали. Хайтам перехватывал его руки у запястий, сам склонялся к ним и, крепко зажмурившись, целовал каждую косточку, каждый сантиметр кожи, и прижимал ладони к своим щекам. А после смотрел из-под ресниц так, будто он в те моменты на Кавеха молился всем известным Тейвату богам.       И когда Кавех тянул его на себя, Хайтам слишком легко поддавался. Отрывал от пола затекшие болящие колени, нависал над Кавехом и вновь заглядывал ему в глаза, ожидая, когда Кавех его сам поцелует. И он целовал, оторвав голову от подушек, обнимая крепко шею. Хайтам стягивал с него одежду, запускал руки под и без того открытую рубашку, а после утыкался носом в шею и вдыхал запах светлых чистых волос. Кавех под ним плавился, глубоко дышал. Он чувствовал, как влажные губы и язык скользили от шеи к груди, слышал, как все тяжелее становилось дыхание Хайтама. — Даже малая властительница Кусанали не знает, как сильно я тебя… — и слова тонули в новых поцелуях.       Кавех чувствовал себя самым желанным человеком на свете. Горячий рот обнимал твердую плоть, и из легких пропадал весь воздух. Перед глазами все становилось размытым, тусклым, и только чужие глаза горели все ярче. Хайтам сжимал бедра руками, вел языком от самого основания к головке и, будто стараясь распробовать вкус получше, кончиком языка пробирался в уретру. Доводя Кавеха практически до грани, он останавливался, прикрывал ресницы, а после подтягивал архитектора обратно к краю тахты, сам вновь сползал на пол, упираясь точно теперь покрасневшими коленями в пол. И затем целовал все, до чего только мог дотянуться. Чтобы потом вжаться губами в самое сокровенное место и вырвать из Кавеха очередной стон удовольствия.       В первый раз Кавех так сильно краснел, что становилось дурно. Теперь же он запускал пальцы в длинную челку и сжимал ее, неосознанно стараясь придвинуть Хайтама еще ближе. Губы сменялись языком, податливое колечко мышц размыкалось, не сопротивляясь вторжению. Кавех вел руками по своему телу, оглаживал собственные соски, совсем теряясь в ощущениях, и Хайтам, наблюдая за этим, будто все сильнее распалялся. Он никогда в такие моменты полностью не раздевался — приспускал свои брюки ниже, чуть приподнимал тесную майку и затем плавно входил в Кавеха, растягивая удовольствие на долгие минуты. Ему нравилось смотреть, как Кавех изнемогал под ним, как его зрачки становились все шире, а руки начинали дрожать. Нравилось чувствовать, как крепко его сжимали чужие обласканные бедра. Он просил Кавеха не сдерживать свой голос. А Кавех каждый раз не мог в это поверить: Хайтам всегда прикрывал уши, чтобы посторонние звуки не трогали чувствительный слух и не вызывали головную боль, но в постели всегда выбивал из Кавеха громкие стоны и сам стонал ему на ухо.       Толчки всегда были неторопливыми, глубокими. Хайтам сминал влажные губы своими, оглаживал языком язык Кавеха, напрашиваясь на более жаркие и не самые спокойные поцелуи. И все гладил. Гладил взопревшее тело под собой, хватал за руки и прижимал их к подушкам и покрывалам. А после, когда все заканчивалось, утыкался лбом в мокрый висок и вел кончиками пальцев по светлому животу, размазывая по нему белесые лужицы. — Тебе стало лучше? — с улыбкой спрашивал Кавех, сплетая их перепачканные в семени пальцы. — С тобой мне всегда становится лучше, — отвечал Хайтам, зажмуриваясь.       Пусть окружающие думали, что Хайтам слишком холодный, заносчивый и бесчувственный. Кавех в любом случае не стал бы доказывать обратного. Такой Хайтам принадлежал только лишь ему одному, и делиться им он ни с кем не собирался.