потеряв однажды, боишься пережить этот кошмар вновь;

— Ты должен отпустить меня, брат. Чужой голос тих, даже уж слишком и кажется, что мерещится, но Гавриил лишь отрицательно качает головой, потому что… потому что, наверное, действительно не может, хотя вопрос ещё в том, действительно ли не может. Быть может, стоит внести более точное исправление, что звучит, как «не хочет»? Не хочет терять брата, одного из тех двух, что всегда были для него ближе всех, но после Самаилу гордость не позволила преклониться пред людьми, а Михаил не смог отпустить, не поверил в предательство их общего брата, поэтому Гавриил как мог отговаривал. Отговаривал не прыгать следом за Самаилом, потому что чувствовал, что из Преисподней не вернутся ни тот, ни другой, а он в столь эгоистично непозволительном для ангела желании не хотел терять ещё одного брата, не хотел проходить через эти муки опять. — Ты должен отпустить меня, брат. Гавриил лишь отрицательно качает головой, нежно поглаживая посеревшие от пыли, хрупкие кости, что с каждым годом становятся всё тоньше и тоньше, крошками заполняя пространство, пока ещё свободное от тени крыльев. О, у Михаила были прекрасные крылья, но, как жаль, что их не удалось сохранить!.. признаться честно, Вестник далеко не сразу помыслил о том, что рано или поздно время своё заберёт. Впрочем, чего жаловаться, ведь главными стратегами всегда являлись Самаил и Михаил, а он так… на подхвате был. Гавриил прикрывает глаза, поддаваясь иллюзии, шепчущей, смеющейся двумя такими разными, но до боли родными голосами, и, погрязая в ней, не чувствует как под пальцами стремительно крошатся кости убитого Михаила. Он сам, своими руками, вонзил, чуть ли не со слепой яростью вбил клинок в сгусток света, заменяющий ангелам сердце, иначе брата и не остановить, не уберечь от пагубной идеи было. Иллюзия поворачивается к нему и шепчет: — Ты должен отпустить меня, брат. Гавриил лишь отрицательно качает головой, это происходит уже машинально, но продолжает с нежностью поглаживать хрупкие кости, непослушная пыль с которых уже успела стереться и плотно осесть на ладонях да на одеждах, покрываясь при этом костяной крошкой. Гавриил слишком поздно осознаёт, что под его пальцами, покрытыми слоем из пыли и крошки, не осталось ничего, кроме пустого пространства.