Ниоба

У неё было трое детей, и как минимум двоих она потеряла. Её первенец без жалости убит людьми и разлетелся по Тронному Залу, своей смертью дав жизнь прекраснейшим золотым цветам. Старшая дочь сама себя убила, съев чёртовы лютики — в наказание, как сама сказала, размазывая слёзы по алеющим щекам и прося прощения невесть за что. Ториэль за годы войны («Бойни», — звучит в голове шелестящий шёпот лучшего среди монстров. — «Как можно называть ЭТО войной, Тори?») изучила исцеляющую магию от и до, пытаясь спасти умирающих монстров, но тогда оказалась бессильна. Всё, что она смогла — это забрать тело несбывшейся надежды Подземелья из холодного каменного гроба, который повелел вытесать Дриимурр. Третье дитя (снова девочка, снова человек) идёт по Подземелью, одинокая и наверняка напуганная, избиваемая не самыми дружелюбными монстрами и едва не гибнущая в ловушках. Едва — потому что парень за дверью обещал сберечь последнее человеческое дитя, он не предаст бывшую королеву. Ториэль верит ему, потому что его голос, интонация и даже некоторые каламбуры напоминают ей долгие ночные разговоры в лаборатории — что на поверхности, что в Подземелье —, чай с непонятно чем («Торжественно клянусь, что не ронял туда ничего из реактивов», — мягкий смех в вечном мраке, лишь немного разбавленном светом — ради неё, потому что ему свет в часы отдыха не нужен. — «И ты ничего не лей, а то будет нечестно!»), последние сплетни и новости, которые больше не с кем обсудить, и ленивые разговоры обо всём и ни о чём сразу. Это самая лучшая на свете память и самая лучшая рекомендация, потому что монстр, похожий на старого друга (и даже немного учителя) не может быть плохим. Старый телефон, с каким бы и сам Герсон постеснялся б показаться среди остальных монстров, вздрагивает и издаёт очередную пронзительную трель — то Фриск просит о помощи. Раньше она так делала часто, особенно первое время после ухода, когда осталась совсем одна. Но, не получая ответа, делала это всё реже и реже. Ториэль вздрагивает, как от холода, которого в её доме никогда нет, и плотнее кутается в плед. Она чувствует себя виноватой, поэтому ей страшно брать трубку. Вдруг по ту сторону раздастся детский душераздирающий плач и вполне справедливое обвинение в том, что это её, Ториэль, вина в том, что она не уберегла ещё одного ребёнка? Или, что ещё хуже, звук удара и крик, который оборвётся вместе с жизнью Фриск, чью Душу теперь несут Азгору? Книга об улитках падает из ослабевших лап, звук удара об пол эхом прокатывается по всему дому — и возвращается обратно. Ториэль поднимать книгу не торопится, сидит, сгорбившись и обняв себя за плечи, и смотрит пустым взглядом на танцующее в камине пламя, по привычке не обжигающее, но тёплое. Азриэль любил, набегавшись в тогда ещё безымянном Сноудине, погружать замёрзшие ладошки в огонь, чтобы согреться. И Чару приучил к тому же, Ториэль до сих пор помнит её изумлённый возглас, когда свирепое на вид пламя ласково лизнуло кожу рук теплом и уткнулось в них, как домашний человеческий пёс. Разве что на Фриск этот фокус не произвёл особо впечатления, но это скорее потому, что она слишком устала после долгого пути по Руинам и всё ещё не отошла от шока после падения. Реакция детей, чьи Души сейчас томятся в капсулах, давным-давно, ещё до падения Чары, созданных старым другом, почти стёрлась из памяти, но, кажется, всё было почти как с Фриск. Разве что один из мальчишек, носивший на голове замызганную бандану, не был ни капельки удивлён, потому что сам вырос в семье стихийных магов. Или же был слишком безрассудным? Ториэль не помнит, она ведь даже не пыталась запомнить хоть что-то о детях после того, как первый ребёнок, совсем маленькая девочка, сумела кое-как выстоять в битве с ней и ушла в Сноудин, едва держась на ногах. Старый друг, самый мудрый среди монстров после погибшего во время бойни отца, сказал бы, что так и должно быть, что чем меньше ты помнишь, тем меньше будет больно потом. Ториэль мало что помнила. Но ожоги на теле первого ребёнка (парень из-за двери потом назвал её Терпением) и силуэты уходящих детей всё равно преследовали её во снах, если, конечно, не снились Чара и Азриэль — почти всегда умирающие. Телефон взвизгивает той же мелодией ещё несколько раз и затихает окончательно. Ториэль косится на дисплей — все пропущенные вызовы от Фриск. Она, верно, сейчас идёт по Хотлэнду или даже Ядру, с каждым шагом приближаясь к смерти. Своей ли, Дриимурра — какая разница? Смерть есть смерть, она для всех одинаковая. Вина вновь погружает свои гнилые крысиные зубы в бывшую королеву: это она направила последнего ребёнка, новую надежду Подземелья, на верную гибель. Ей почему-то казалось в тот момент, когда Фриск выдержала все атаки и спокойным шагом, не оглядываясь на затаившуюся хранительницу Руин, вышла в самую холодную часть Подземелья, что всё обойдётся, всё будет по-прежнему… Разумеется, лучше не стало ни на миг. Фриск задержалась рядом дольше, чем остальные дети, и чем-то неуловимо напомнила Чару, будто была её родной сестрой, а потому Ториэль успела прикипеть к ней всей душой. Или же всё было из-за долгого, невыносимого одиночества, разбавляемого разговорами с парнем из-за двери и редкими профилактическими беседами с монстрами, которые до сих пор считали её главной? Ториэль не уверена. Она всё же поднимает книгу и ставит на полку. Взгляд случайно цепляется за изрядно потрёпанный том человеческих легенд и мифов. Ториэль задумчиво проводит пальцем по отклеивающемуся корешку и едва заметно — королевам, пусть и бывшим, не пристало столь демонстративно показывать истинные эмоции и чувства — кривится. Среди всех этих сказок она лучше всего помнит историю Ниобы. Наверно, потому что видит её похожей на саму себя — или же наоборот, как знать. Ториэль тоже потеряла своих детей, всех или почти всех, зависит от того, где сейчас Фриск и что с ней. Она косо смотрит за затихший телефон. Если последнее дитя позвонит ещё хоть раз, у неё не получится выдержать. Ториэль поможет всем, чем сможет, будь то совет или дело. Она не умеет телепортироваться, как старый добрый друг, но долго правила Подземельем и выучила все потаённые тропы, так что быстро добраться хоть до Хотлэнда, хоть до Нового Дома сложно не будет. Остальных детей она не спасла, но хоть этого ребёнка попытается. Взгляд случайно падает на садовые инструменты рядом с книжным шкафом и на какой-то момент Ториэль кажется, будто она видит в металлическом отражении лицо того самого друга, страшно изуродованное, но, тем не менее, вполне узнаваемое. Он довольно улыбается ей, а в следующий момент, стоит ей только моргнуть, исчезает, как будто его и не было. Ториэль массирует виски и думает, что чувство вины и ставшая привычной тревога когда-нибудь обойдут вынужденное, непрошенное бессмертие и убьют её. Телефон не звонит ни в этот день, ни после.

***

Ториэль снова читает (в Руинах всегда было плохо с развлечениями, сколько она помнила), когда на весь Дом звенит телефон, теперь всё время находящийся на расстоянии руки, чтобы можно было быстро взять и даже ответить, если страх и вина позволят нажать на нужную кнопку. Она вздрагивает и тянется к нему, но быстро отдёргивает лапу, когда понимает, что это не Фриск и не кто-то из знакомых: мелодия стандартная, играющая лишь тогда, когда звонит кто-то чужой. Но кому могла понадобиться бывшая королева, к тому же поздним вечером? Ториэль нерешительно принимает звонок.  — Это Ториэль?! — гремит из динамика незнакомый голос, мужской и бодрый. Слишком громкий после почти безмолвных Руин.  — Это я, — спокойно соглашается она, потирая ухо.  — Вам необходимо срочно прибыть к Барьеру! — чётко говорит незнакомец. — Это вопрос жизни и смерти последнего упавшего человека!  — Откуда вы… — начинает было Ториэль, но звонок уже сброшен и все её слова оказываются сказаны в пустоту. Она беспомощно смотрит на замолкший телефон. Это слишком странно, слишком похоже на ловушку… в которой ни у кого из живущих в Подземелье нет нужды. Это на поверхности приходилось постоянно быть начеку, особенно последние годы перед бойней, когда напряжение так и витало в воздухе. Здесь у неё врагов нет. О ней даже мало кто должен помнить за пределами Руин, всё же прошло очень много времени с тех пор, когда она ушла в добровольное изгнание. И всё же это слишком странно. Ториэль прикусывает губу и проводит пальцами по потускневшим, полустёртым буквам на обложки книги. «Мифы и легенды человеческих народов», огромный том, видевший, кажется, ещё её дедушку, едва соскальзывает с колен. Открыт он, конечно же, на легенде о Ниобе, хотя Ториэль эту историю знает едва ли не лучше, чем свою собственную. «Если ты не хочешь окончательно стать Ниобой нашего народа, то, кажется, стоит поторопиться,» — слышит она голос лучшего друга так, словно он вновь стоит за её плечом, как в старые добрые времена. Даже оглядывается, но за спиной, конечно же, пусто. Ториэль зябко поводит плечами: на какой-то момент ей показалось, будто она даже слышит его тихое дыхание. «Встань и иди, Тори», — снова говорит он, всё тем же вкрадчивым мягким тоном. — «Ты же себе не простишь, если придёшь слишком поздно.»  — Не прощу, — машинально соглашается она вслух и осекается. А потом добавляет уже куда тише, слабо улыбаясь: — Ты прав, как и всегда. Ответа, конечно же, нет, но бывшей королеве кажется, будто она слышит его хмыканье. Она поднимается и быстро идёт в свою комнату, на ходу пытаясь вспомнить, цел ли ещё её дорожный плащ или же его сожрала местная моль, не добитая вовремя до конца. Книга остаётся лежать на полу, ожидая своей судьбы. Если у Ториэль получится, если последнее её дитя не погибнет у неё на руках, человеческие легенды будет сожжены особой огненной атакой. И в Подземелье больше не будет никаких Ниоб.