сломанные

Ситуация, наконец, стабилизировалась. В городе больше нет трупов, валяющихся где ни попадя, роботы работают исправно, комплексы снова начинают свою работу и исследования. Жизнь, наконец, идëт дальше, невзирая на былые невзгоды. После стычки в кабинете Сеченова, он и его правая рука, Михаэль Штокхаузен, выживают, находясь буквально на волоске от смерти. Они только и успевают, что встретиться взглядами, а после гремит взрыв, хрустят кости и наступает тьма.

***

Тьма. Она плотно окутывала, будто одеяло, и не давала дышать. Не ясно, открыты ли глаза – не видно абсолютно ничего. Боль. Острая, проникающая во все клеточки тела, заставляя выворачиваться наизнанку в попытке еë успокоить. Страх. Везде так темно, тело адски болит, а вокруг никого. Только тишина, но и та привычно молчалива. Хочется пить. Жажда сковывает горло, сдавливает, зазывая. Она кричит, она воет, она зовëт к себе, но он не может пошевелиться. Ноги будто приклеены, он старается выбраться, но лишь сильнее утопает в жуткой, чëрной тьме. У тьмы запах крови, вкус железа и сладковатый душок гнили. Как же хочется пить. То тьма страшная, густая и беспробудная. Она утягивает на дно своими когтистыми лапами, она воет голосами тысяч, она... *** Дмитрий Сергеевич вынужден ходить с огромной шиной на шее, без возможности даже наклонять голову. Под оборудованием кожа потеет активнее, чешется, а живот скручивает от отвращения и простреленного кишечника. После ранений он не может даже нормально передвигаться: приходится держаться за больной бок, сжатый медицинским корсетом. После снятия вспомогательных аппаратов ему запрещают долго работать, и ни о каких полëтах он больше думать, даже мечтать не смеет: нервы защемлены, могут наступить судороги. И Дима ненавидит всë это: ненавидит Харитона, так с ним поступившего, ненавидит свою беспомощность, ненавидит свою слабость. Однажды у него случается припадок, в котором его чуть ли не выворачивает наизнанку. Мышцы и нервы заклинивает, он выгибается под невообразимыми углами, в глазах выступают крупные слëзы от ужаснейшей боли в районе шеи, позвоночника и бока. Он падает со своего кресла, сжимая до противного скрежета зубы. Нельзя закричать. Нельзя дать слабину. Врачи говорили, что припадки возможны, но он никогда бы не подумал, что это настолько ужасно. После этого случая глаза его меркнут, становясь лишь цветными радужками. Нет в них больше оптимизма, радости и озорного огонька, азарта. Он пуст, вымучен и беспомощен. Он ненавидит беспомощность. Он презирает слабость. Он так слаб. *** Штоку разрывает осколками правый бок, и практически отрезает ногу. Операция над его восстановлением шла больше шестнадцати часов, врачи сделали всë, что было в их силах: теперь бок и живот были похожи на перешитую множество раз тряпку, которую разгрызла собака, правое бедро напоминало фарш, завëрнутый в плëнку рубцовой кожи. Он просыпается практически через трое суток. Сильное обезболивающие вводит в состояние некого транса. Уличный свет с окна попадает в глаза, ослепляя своей красотой. Как же хочется пить. После того, как немец окончательно очнулся и увидел своë тело под медицинской рубахой, он затрясся в глухой, сдавленной истерике. Он стал уродом. Уродом, каким и был всегда, но теперь стало ещë хуже. Окончательно добили его слова оперирующего хирурга. Она сказала, что Михаэль может не встать на ноги, да и жить ему с такими-то изменениями не больше пяти лет. Штокхаузен никогда так не злился. В мокрых и красных от прошлой истерики глазах сверкала животная ярость. Если бы оперировал он сам, то ничего бы не случилось, и он встал бы на ноги! Через пару дней, сидя на операционном столе в закрытой части хирургии, с силой закусывая больничную форму, давясь слезами и ругательствами, он перерезает себе раны, чтобы зашить их аккуратными, косметическими швами, которые он всегда оставлял на пациентах. Он сделает лучше. Так будет лучше. *** Встреча Штокхаузена и Сеченова происходит в пустом коридоре. Только тогда они увидели друг друга: один с неправильным поворотом головы и неровно сросшимися мышцами на шее, другой – хромающий, заваливающийся на одну сторону и с тяжëлой тростью, которая почти не помогает при невыносимой боли в ноге и торсе. Они не бегут – чисто физически не могут – но сталкиваются в грубом, животном поцелуе, выражая в нëм всю боль, весь ужас и обиду: на себя, на всех, на всë. Сеченов придерживает Михаэля подмышками, чтобы не упал, знает, что торс трогать нельзя: под рубахой замечает бинты, покрытые сукровицей. Трость с грохотом падает на лакированный пол, Михаэль впивается в лицо любовника ладонями, царапая кожу головы, щëки, но не трогая шею. Знает, что шрамы ещë свежие. Знает, что будет больно. В этот момент, казалось, время остановилось. В тишине были слышны отчаянные звуки поцелуя и дыхание двух сломанных любовников, которые так и останутся сломанными навсегда. Но вместе, стоя посреди Челомея и буквально пожирая друг друга, они образовывали единое целое. Словно частички одного механизма под названием любовь.