Mess we're in.

Speak our secret into your hands And hold it in between Plunge your hands into the water And drown it in the sea There will be nothing between us, baby But the air that we breathe Don't cry It's a wonderful, wonderful life

… Впоследствии Марти не раз говорил себе: он мог бы и догадаться. Но он с визгом промчался мимо отчаянно развевающихся на ветру красных флажков, по обыкновению давя по газам. Жалел ли он потом? Да нет, вряд ли. Порой казалось, что ничто просто не могло сложиться иначе. Слишком странно, слишком несомненно они оба друг другу подходили – он и Раст. Как два кусочка от разъёбанных давным-давно паззлов, которые просто валяются вместе в одной всеми забытой коробке в доме, где уже двадцать лет никто не живёт. Идеальное сочетание. Он не жалел. И всё же… Могло ли когда-то сложиться иначе?.. Марти часто вспоминал потом – первое зерно сомнения, которое зародилось в его сознании, начало прорастать, когда он впервые увидел у Раста на внутреннем сгибе локтя, чуть ниже точки сплетения вен, пластырь телесного цвета. Честно говоря, первое, о чём он тогда подумал – Раст пытается бросить курить таким вот замысловатым способом. Многие коллеги Марти, да и сам он, наслушавшись рекламных бредней, жевали никотиновые жвачки, облеплялись никотиновыми пластырями, а особо упоротые даже читали Аллена Карра. И почти все продолжали бегать курить в перерывах. Исключением не был и Раст – и Марти, глядя, как тот достаёт очередную сигарету из пачки, посмеивался про себя: хоть в чём-то идеально-отстранённый фискал не уступает нам, простым смертным, с нашими мелкими и порой мерзкими радостями. - Не помогает? – как-то спросил Марти, отведя взгляд от дороги и заметив, как Коул в третий раз почёсывает кожу там, где она, должно быть, преет от луизианской влажной жары и налепленного возле сгиба локтя пластыря. Раст поднял на него недоумённый взгляд и словно хотел сказать что-то, но не стал, отвлекшись на потрясающий в своём однообразии пейзаж за окном машины и уйдя, вестимо, в свои жизнеутверждающие внутренние монологи о бренности всего сущего. - Помогает, - наконец, проронил Раст в своей обычной манере, когда Марти уже успел забыть, о чём его спросил. – Ты же ничего не чувствуешь. Это был не вопрос, и Марти выводы сделал моментально. Выходит, это не альтернативный способ бросить курить для безвольных слюнтяев. Подавители, вот что. Ну да, конечно, Коул мог бы бросить курить с помощью одной силы мысли, что за глупость… Подавители, выходит. Только – зачем? Нет, конечно, два альфы в тесной машине, да ещё и в такой духоте, да ещё и во время гона одного из них – крайне хуёвая идея. Нет, конечно, вряд ли Раст облепился пластырями, чтобы Марти, на дух не выносящий других альф в период их гона, не набил ему морду – хотя Раст, мамкин аналитик, точно понимал, что такое может произойти, видел же Марти в действии. Нет, конечно, альфы тоже во всю пользовались подавителями. До ревущих (от слова «реветь по любому поводу» - с охотой пояснял Харт, если его спрашивали - но никто не спрашивал) двадцатых с модой на агендерность было ещё далеко, но ещё в семидесятые многие борцы за прогрессивные взгляды и свободную любовь пытались втемяшить в головы консерваторам – забота о контрацепции не должна полностью лежать на омегах; в конце концов, за результат ответственны двое. Что уж говорить о временах более поздних... В целом, Марти разделял такую точку зрения, но, как и многие другие альфы, опасался, что подавители негативно повлияют на его физические возможности в перспективе. Справедливости ради, до 2010-х производство таких препаратов для альфа-гендера – да, вот как, чёрт возьми, мы теперь это называем, ведь слово «альфа» стало нести негативную коннотацию и ассоциироваться с насильственными действиями и агрессивным сексуальным поведением – было гораздо менее прибыльным делом, чем аналогичные средства, нацеленные на омег, а влияние их на организм ещё не было до конца изучено. Кроме того, многие подавители блокировали начисто выработку практически всех половых гормонов – что создаёт определённые трудности, если для работы тебе нужна физическая сила, скорость реакции и способность поставить любого зарвавшегося мудака на его место. Именно так объяснял себе Марти своё нежелание продолжать курс подавителей после того, как Мэгги заявила ему, что детей она с ним – пока – больше не хочет. И со спокойной душой делегировал задачу планирования семьи жене. Словом, для себя он решение принял вполне однозначное, хоть и списывал всё на недостаточно доказанную эффективность предлагаемых на рынке средств. Решение Раста использовать подавители казалось ему… странным. Пожалуй, он не знал ни одного альфу в этом городе, который добровольно задушил бы своё либидо. Кроме одного – теперь, разумеется. Впрочем, Коул был горазд выебнуться там, где другие не увидели бы такой возможности; словом, удивлял он Марти на ровном месте. Язык чесался задать ему максимально личные вопросы - буквально, что называется, в трусы залезть – и Марти был уверен, что, следует им обоим напиться, у него развяжется язык и он сможет выпытать у Коула все его секреты… Однако он помнил, что дочь Раста погибла. Будучи отцом двух девчушек, он мог представить, через какое горе и отчаяние пришлось проходить его напарнику – возможно, сила горя была столь необъятной, что Коул решил больше никогда не иметь детей?.. Даже если последствия подавителей обратимы?.. В общем, лучше бы Марти не видел этот сраный пластырь. Не знал, что у Коула умерла дочь. Не ехал бы с ним в одной машине через болота и пустые, бесплодные поля Луизианы, разыскивая таинственного психопата, который порешил девушку и сделал из её трупа ёбаную инсталляцию. Лучшебыне… * Второе открытие, разоблачающее природу сексуальности Коула, Марти совершает внезапно, и, как и в первый раз, жалеет, что вообще каким-то боком узнал об этом. Он живёт у Коула уже вторую неделю, и, в целом, всё идёт замечательно. Конечно, жильё Раста вряд ли предназначено для длительного проживания там нормальных людей, но, к удивлению Харта, они ни разу не ссорятся за всё время, что делят это пространство на двоих. Конечно, подколки – их естественная манера общения, но ни одна из них не превращается в смертельную для эго битву. Раст вовремя отвечает мягкой усмешкой или глубоким философским замечанием, неизменно нокаутирующим Марти – но тот всегда сдаётся по собственной воле, не желая дожимать обмен едкими шутками до полноценного, не приправленного юмором конфликта. При желании он мог бы сказать что-то едкое, жёсткое и обидное, но старается вовремя прикусить язык. И не может понять – дело в Расте или в том, что ему, Марти, сейчас больше некуда податься? Вечера похожи один на другой: Марти по очереди ритуально чистит все свои пистолеты, пересчитывает коробочки с патронами, листает дебильные журнальчики типа Alpha’s Health или медленно накачивается хорошим пивом – при сдержанном и вечно как палка прямом Расте ему вдруг становится стыдно пить дешёвое пойло из пивнухи за углом, и он потягивает хороший мягкий крафт, пока не опьянеет настолько, что голова потребует соприкосновения с подушкой. Коул же шелестит страницами очередного безумно интересного остросюжетного чтива из серии «Психологические модели получения достоверных показаний у обвиняемых в сексуализированном насилии, изд. 2 дополненное и исправленное». По утрам Марти порой задаёт себе вопрос – спал ли Коул вообще? – потому как к моменту, когда Марти найдёт в себе силы оторвать голову от жёсткой ортопедической – конечно, как же ещё в доме у Растина Коула – подушки, Раст приветственно и, кажется, даже тепло кивает ему, и поза его кажется застывшей со вчерашнего вечера, а книга в руках подходит к концу – или её уже сменил очередной нетленный шедевр. К примеру, «Актуальное сектоведение: ереси и лжеучения южных штатов». Но в один из вечеров Марти пьёт слишком много, пока коллеги раскатывают шары на бильярдном столе. Он не помнит, как жалуется Алексу, унылому бете из картотеки, на разлад с Мэгги. Не помнит, как добирается домой – ну, в смысле, домой к Расту - не помнит, как падает на этот грёбаный матрас на полу, но помнит, что Раст недовольно ворчит и старается отодвинуться от него, но откровенно с матраса не спихивает, лишь выдёргивает кусок одеяла из-под тела Харта и заворачивается в него, как гусеница – в кокон. Марти даже сквозь алкогольное марево и возведённую с помощью виски в абсолют самоуверенность отмечает, что при желании он мог бы заспиртовать какое-нибудь насекомое, просто подышав на него. Марти даже сквозь алкогольное марево и возведённую с помощью виски в абсолют самоуверенность отмечает, что выглядывающие из одеяльного укрытия плечи Раста кажутся очень хрупкими, хотя натренированность мышц и видна невооружённым взглядом. Почему-то к глазам подступают дебильные пьяные слёзы – потому что Раст спит, как спят его собственные маленькие дочери, завернувшись в сто слоёв одеяла; потому что Раст не прогнал его, пьяного и воняющего «Катти Сарк», из своей кровати – Марти не осилил бы сейчас лестницу на второй этаж; потому что Раст в принципе принял его в своё жильё и ни разу не упрекнул ни за что, хотя они очевидно живут в разных мирах. Где-то между стадией самобичевания и заливающей сердце благодарности Марти отключается в кровати Раста – как был, в одежде. Утром Раст уходит на работу один, без особого энтузиазма растолкав предварительно Марти и напомнив ему про необходимость трудиться в поте лица в этот ебучий понедельник. Марти, конечно, был благодарен ему – не от всего сердца, но… Это всё равно очень мило. Мартин шарится по квартире Коула в поисках лекарств и не находит ничего. Он сам лекарства хранит на кухне – ну, в смысле, они с Мэгги хранили. Голова раскалывается нещадно. Мартин ядовито проклинает ёбаного стоика Коула, который, наверное, с мигренями борется, созерцая отражение своего зрачка в этом чёртовом милипиздрическом зеркале… И не держит дома обезбола. Похмельный мозг Харта осеняет: некоторые люди – например, его собственная бабка когда-то - хранят лекарства в ящичке над раковиной в ванной. Честно говоря, идеально белая, чистая ванная Коула Марти нравится. Он уже успел привыкнуть к их заваленной сотней тюбиков, баночек, игрушек для купания семейной ванной – на контрасте с этим видно, какой одинокой и выверенной жизнью живёт Коул, как говорится, от головы пляшет – но, в то же время, Марти нравится, что в квартире у Коула его глаз отдыхает от ставшего привычным визуального шума. Чёрт, как он иногда по этому скучает. Шариться в чужих ящиках нехорошо, Марти знает – но разве он когда-то говорил, что он хороший человек? Шкафчик над раковиной почти девственно чист: Марти находит там вату, запасные станки для бритвы, масло для заживления царапин с резким травяным запахом, и ампулы. Шприцы. Пластыри. Колёса. Отчего-то руки трясутся, когда он подтягивает поближе к себе чуть помятую белую коробочку с колёсами. Довольно сильные подавители, блокируют течку даже в случае, если она уже началась. Это действительно серьёзные таблетки, чёрт, Марти не хотел бы, чтобы Мэгги когда-то глотала что-то такое. Как-то его подружка в старшей школе принимала подобные – после этого её цикл не мог восстановиться ещё около года. Тело Марти даже в какой-то момент стало считывать её как альфу – настолько сильно меняется гормональный фон от этой ебучей дряни. Зачем это всё - ему?.. Марти оцепенело перебирает упаковки лекарств. Одно средство, второе, третье. Головная боль ноющим призраком сползает куда-то ближе к затылку. По закону жанра в этот момент в замке должен был повернуться ключ, и Коул зашёл бы к себе домой за какой-то вещичкой, которую он оставил. Но никто не зашёл, и Мартин перебирал упаковки, словно заводная обезьянка, запрограммированная на одно действие. Чёрт. Тот пластырь. Та его фраза - «Ты же ничего не чувствуешь». У Раста была дочь. Если он омега – это его дочь. Дочь от «персоны с альфа-гендером». Дочь, которую он выносил?.. Нет, этого просто не может быть. Что за бред, Март, выдохни. Ты же изучал биологию в школе, так? Мужчины-омеги, в основном, умирают ещё до 20 лет, верно? Мужчины-омеги… Они похожи на женщин. У них тонкий голос, мягкие, словно светящиеся лица, невысокий рост. Они сосредоточены на обслуживании более сильного партнёра, они умеют наводить уют, готовят, не прут вверх по карьерной лестнице. Их пугает жестокость, кровь и смерть. Мужчина-омега может умереть, если решит произвести на свет ребёнка. Раст просто не может быть омегой. Он, ну. Он живёт в голых стенах, не ест неделями, курит как паровоз, ночами рассматривает фото жертв серийников. Часами может сидеть в засаде на равных с Марти. Говорит меньше, чем иные по-омежьи пиздливые альфы. Он высокий и по-мужски жилистый. Ни грамма свойственного омегам мягкого жирка. Вообще, первое время, до этого попавшегося Марти на глаза не-никотинового пластыря на его коже, Марти считал его бетой – а кому ещё свойственен такой педантизм, въедливость, внимание к деталям?.. Только человеку, который не ебётся. Уж простите за откровенность, но… Нет, чёрт возьми, будь он омегой – Марти бы уже понял. Все бы уже поняли. Никто не взял бы Раста в работу под прикрытием – его бы выебали в первой же подворотне, если бы он на пару минут с приёмом таблетки затянул. Скорее всего, у него просто когда-то была… женщина. Женщина-омега. Жила здесь. Оставила тут всякие свои прибамбасы. Но… Марти знал – 99% омег, не готовых к потомству, предпочитают хорошие, проверенные колёса. Вот это вот странное ширево в ампулах, мега-жёсткие таблетки – это что-то из разряда экстренной контрацепции, бьющей по всем системам организма. Ни одна здравомыслящая омега не будет использовать это. Омега, которой дороги её жизнь и здоровье. Возможно, личная жизнь Раста немного мрачнее, чем прежде думал Марти. Но, в любом случае, это не его, блять, дело. Марти с грохотом захлопывает дверцу шкафичка. Раст Коул не держит дома анальгетиков – но головная боль, одолевавшая Марти последнюю пару часов, несколько отступила, как волна отступает перед тем, как вновь, с неизбывной обречённостью, покорностью - разбиться о берег. * Третий звонок перед последним актом их маленькой драмы звенит оглушительно. Пути назад нет. Мартин чувствует, что он на взводе – с самого утра. Что-то катастрофически не ладится, но объективных причин для психоза попросту нет. Мэгги приняла его обратно в свои объятия; девочки, кажется, стали любить его ещё больше – но. Что-то подтачивало его изнутри с самого утра, просило выместить злобу на ком угодно. Коул сегодня ведёт машину – роль наблюдателя за полями и весями достаётся Мартину. Дорога кажется бесконечной, и Марти умудряется задремать на пару минут. Когда он просыпается, пейзаж за окном автомобиля такой же тошнотворно унылый и одинаковый. Но что-то совершенно ощутимо меняется. Что-то в воздухе салона. Что-то в тени, которую отбрасывают ресницы Коула на его высокие скулы. Мартин с силой втягивает воздух, старается не распаляться, но каждая секунда, кажется, лишь усиливает бешенство, раскачивающее сердце в его груди. Марти пытается сдержаться. Бог свидетель, он пытается. Но слова вылетают быстрее, чем он успевает понять, что сказал. - Ты спишь с моей женой? - Что, прости? – на лице у Коула полнейшее замешательство. Как у ребёнка, которому внезапно милый дядечка, друг семьи, всегда приносивший конфеты и игрушки, решил двинуть в нос. Марти закипает сильнее. - Не строй из себя идиота, Коул, – он не хватает того за грудки только потому, что Раст ведёт машину – везучий сукин сын – и, схвати Марти его, они радостно улетели бы в кювет. – Какого чёрта?.. Расту хватает мозгов – или безумия – включить аварийку и резко затормозить, свернув на обочину. - Марти, я не знаю, какая вожжа попала тебе под хвост, но… Марти с глухим рыком хватает его за ворот серой, идеально неприметной , идеально отутюженной рубашки, и тянет на себя. Глаза Коула округляются, он успевает сделать глубокий вдох и болезненно замереть, словно мелкий зверёк, пытающийся притвориться мёртвым перед удавом. Он пытается осторожно завести руку за спину, вытащить пистолет из кобуры… - Только попробуй, - Марти перехватывает тощую руку, слегка выламывая её, с удовольствием отмечая, что жилистому Коулу попросту невозможно тягаться с ним. Отмечая, как тот чуть заламывает брови, стоит сжать запястье чуть сильнее. Как пытается скрыть эту реакцию. Как выдыхает, пытаясь успокоиться. - Марти, - Раст прикрывает глаза. Говорит с ним спокойно, как с надоедливым капризным ребёнком или как с психопатом с гранатой в руке. – Пожалуйста… Поясни. Я не понимаю. Правда. Расскажу тебе как есть. Только объясни, что… Марти вновь склоняется к узкой полоске кожи, полускрытой стоячим воротничком рубахи. Втягивает запах кожи – его не может перебить ни пот, ни табак, ни слабый дух медикаментов. Сомнений быть не может. - Ты трахнул мою жену?! - Да я, блять, пальцем не трогал твою жену! – Коул начинает заводиться, маска всепринимающей матери-терезы падает с его лица, когда Марти вдруг хватает его за шею и смотрит на него совершенно нечитаемо. Безумно. - Марти, объясни, - голос Коула падает на несколько тонов. Омежья натура подсказывает ему, что сейчас самое время пустить слезу в уголок глаза – ни один адекватный, на голову не отбитый альфа не сможет быть агрессивным, если омега – даже не его омега, но омега неповязанный - плачет. Коул знает, что это сработает, и ненавидит себя за это, но тело реагирует быстрее, чем он пытается перехватить контроль. Почувствовав в уголках глаз набегающие тёплые слёзы, он опускает голову. - Блять, - еле слышно шипит Коул. «Блять, Марти, я не хотел», - остаётся неуслышанным. На полях. Марти немного цепенеет, осознавая силу своей хватки на запястьях у коллеги. Омеги. Слёзы которого сейчас падают чётко на паучье сплетенье их запястий. Марти ненавидит себя и яростно хочет разъебать что-то. Приборную панель, бардачок, лицо Раста. Но не может. Ебучие гормоны заставляют его остановиться, пока Раст льёт свои скупые, обескураживающие в своей искренности омежьи слёзки. - Ты пахнешь, как Мэгги, - выплёвывает Марти и отворачивается к окну. Хочется выйти из машины. Морду хочется набить уже самому себе. Мэгги пахнет колкими розами, засахаренными цветами, малиной, чуть-чуть мёдом. Растин пахнет так же. Такое бывает, когда двое только-только… - Я пальцем её не трогал, - Раст глотает пошлые, гормональные слёзы и тоже отворачивается. –Я клянусь, Март. Он ненавидит себя в этот момент. Не зная, что Марти также преисполнен саморазрушительных идей. Марти отпускает его. Смотрит нечитаемо. Раст выглядит как жертва насилия. Красные щёки, искусанные губы. Слёзы в уголках глаз. Сбившееся дыхание. Мартин ощущает, как вина наваливается на него стотонным грузом. Он молча шарит в бардачке, выуживает помятую и недобитую Растом пачку сигарет, выметается вон из машины. Коул, пытаясь успокоить бешенное сердцебиение, смотрит, как по ту сторону стекла Марти кинематографично щёлкает зажигалкой на фоне бескрайних, бесплодных полей. У него есть немного времени, чтобы прийти в себя, пока Марти курит свою первую за хуй знает сколько месяцев сигарету. Пока курит вторую. Третью. Пока молчит, глядя в эту пустоту. Он выглядит таким потерянным, что Раст вдруг ловит себя на неизбывном желании поцеловать его прямо сейчас. Он видит: Марти понимает, что натворил хуйню. Марти запутался. Марти обходит машину, подходит к водительскому креслу, открывает дверь. Руки Раста всё ещё чуть-чуть трясутся. - Давай я поведу, - говорит он почти буднично. Почти заботливо. Они едут в никуда. Обоим нужен просто стабильный пейзаж за окном, шипящее еле слышно старым роком радио, иллюзия нормальности. - Так ты омега? – вдруг спрашивает Марти, как будто это что-то бы изменило. - Омега, - эхом повторяет Коул, растягивая гласные на свой привычный техасский манер. Они молчат ещё какое-то время. У Марти в голове роятся вопросы. Почему ты пахнешь, как женщина всей моей жизни. Почему я не понял этого раньше. Почему ты упарываешься той жуткой дичью, что я случайно увидел у тебя в шкафчике. Твоя дочь… Ты её выносил, верно? Почему мне кажется это важным? Раст прикрывает глаза. Он кажется таким красивым под лучами этого догорающего, словно в последний раз, солнца. Марти неприкрыто любуется. -Вообще… Мальчики-омеги умирают почти сразу. А вот девочка-омега выживет с большей вероятностью, чем девочка-альфа или бета. А знаешь, почему? – Раст кидает на Марти взгляд из-под длинных, всё ещё чуть влажных ресниц. Убеждается, что Марти ответно поднимает взгляд на него, после возвращает его к дороге под колёсами. – Потому что банальное расположение внутренних органов малого таза позволяет ей в будущем выносить и родить ещё одно существо человеческое с большей вероятностью, чем это сделал бы мужчина-омега. Хотя технически, мужчина-омега также мог бы сделать это. Просто вероятность… чуть меньше. Раст молчит, чуть прикусывает губу. - Понимаешь, да? – продолжает он, закрыв поистине чеховскую паузу звуком голоса. – Вероятность просто чуть меньше. Поэтому природа избавляется от нас. Мальчики-омеги умирают в младенчестве. Или страдают крайне серьёзными заболеваниями. От которых умирают лет в двадцать. Это край. Обычно – раньше. Просто потому, что мы на пару процентов чуть менее полезны эволюции , чем могли бы быть. Теперь ты понимаешь?.. Понимаешь, да, насколько вселенной насрать на нас? После такого сложно поверить… В эти байки о боге, принятии, прощении. Понимаешь, да? Мы – просто мясо, созданное размножения ради. Так вот – я пас. О да, Марти понимает. Понимает, почему Раст скуривает крепкие сигареты до локтей, ширяется ужасным гормональным коктейлем, не спит по ночам. Почему читает книжки, в которых кто-то объясняет с научной точки зрения, по какой причине одни люди пытают, убивают, насилуют и расчленяют других. Почему жизнь в его понимании – тоннель в ад. Ад, кроме того, царит и на земле. Выхода нет. - Но ведь… Наверняка есть кто-то, кто… Кто нуждался бы в тебе? Вне зависимости от эволюционных приколов. Мы же не такие… животные, ну. Раст молчит слишком долго. - У меня была дочь, - пауза. – Вообще, это был хороший брак. Мы заботились друг о друге. Ценили. Нет, не было слишком сильной любви, чего-то такого… Да и дочь получилась… Случайно. Но я понял, что не смогу сбросить её. Это – единственный шанс. Не знаю, почему я пошёл на это. Скорее всего, виноваты просто гормоны. Она родилась. В муках. Как всякое существо человеческое. Я столько раз жалел, что привёл её на эту землю. Но, глядя на неё, я понимал, что в этом мире ещё есть… Какой-то свет, быть может? Когда на тебя смотрит ребёнок, который не хлебнул дерьма, который ещё верит в положительный исход, понимаешь? Начинаешь и сам верить в какую-то идею спасения. Чистый эгоизм, конечно. Безумие. Раздутое эго, которое превращает тебя в безмозглую наседку. И всё идёт как у всех. Наверное, это и есть – «хорошо». А потом – твоего ребёнка грузовик раскатывает по раскалённому асфальту, и ты видишь лишь чёрный мешок, в котором её везут в морг. Цветы на школьном дворе. Траурную ленту возле её фото. Это всё, что остаётся. И на этом я поставил точку. Марти ведёт машину молча, всматриваясь в габаритные огни впередиидущего грузовика. Он не знает, что сказать. Он хотел бы разубедить Раста. Но сам не верит в то, что хотел бы сказать ему. А ещё ему кажется, что поцеловать Раста – это лучшая идея сейчас. Потому что Раст пахнет знакомо, пахнет всем, что Марти когда-либо любил – мёдом, розами из бабушкиного сада, ванилью маминого летнего пирога. Но Растин не принадлежит ему, и даже предлагать глупо. После того, как чуть не набил ему лицо сегодня. - Получается, ты – биологический уникум? Омега, который… Действует и выглядит как бета? Как альфа? Раст усмехается, прикрыв глаза. - Я просто научился держать себя в руках. Это – вопрос дисциплины. Не твоего пола или гендера. - Ты принимаешь блокаторы? – Марти задаёт этот вопрос так, будто не знает ответ. Так, будто имеет на это право. Будто Раст – его партнёр, и они заботятся о совместном будущем. - Да, принимаю, - Раст говорит об этом буднично. – Я не хочу проблем… С тобой. С коллегами. Ты не представляешь, что будет, если… - Но почему я чувствую?.. Раст устало пожимает плечами, и движение это выглядит нервически. Марти ловит себя на желании отвезти Раста домой, но вместо этого продолжает отыгрывать сценарий «ничего не случилось», сжигая бензин круг за кругом, проезжая одни и те же поля раз за разом. Раст словно не замечает этого. - Возможно, я просто тебе подхожу. Это звучит как безумие. Марти не может представить себе более непохожего на него человека. Но за –дцать лет своей жизни он уже успел усвоить: жизнь – та ещё сука. И он бы не удивился, если бы Раст в итоге оказался тем самым человеком, которого он ждал всю свою жизнь.