Бойся своих желаний?

Леви Аккерман сам открывает дверь их нового дома. Небольшой, одноэтажный, на самой окраине некогда стены Мария. Рядом с ним еще несколько таких же, живут там в основном фермеры, разводящие скот из поколение в поколение. Солдат тут не видели, и тем более, никто из них тут никогда не жил. Однако Леви уже вряд ли можно назвать таковым: разве что старые рефлексы да шрамы, вот что осталось от его воинского прошлого. В здоровой руке он сжимает ключ, надавливает на скрипящую дверь и отпирает ее. «Не хочу, не хочу, не так хочу, черт возьми». Когда-то давно, еще до обнаружения подкотрольных человеку титанов, мужчина мечтал сделать это вместе с Эрвином Смитом: въехать в новый дом, на природе, вдали от шумного города и необходимости быть всегда наготове. Он даже мечтал о том, как они будут вместе выбирать мебель, такую, чтобы было просторно, не скапливалась лишняя пыль, но при этом дом был не лишен уюта. Он был готов пойти на такую жертву, стать тем самым парнем, который рассматривает модель мебели за моделью, чтобы решить, какая будет лучше сочетаться с паркетом и обоями. Сейчас же все что у него было это пара вещей в старой сумке и ключ. И Ханджи Зое, стоящая за его спиной и с растерянным лицом наблюдающая за ним. Женщина не могла понять, какую эмоцию сейчас испытывает Леви, и оттого не могла подобрать себе свою. Ей было неловко, это да, ей было удобно, это тоже да, просто потому-что другого варианта, кроме как жить вместе сейчас, у них обоих просто не было. Ханджи слегка подталкивает ручку инвалидной коляски, чтобы привести Леви в чувства и заставить его таки подтолкнуть дверь. Мужчина как-то разом собирается, немного горбя спину и без лишних движений отпирает дверь, первым въезжая внутрь. «Это не так, как должно было быть, но иначе уже не будет». Леви Аккерман был готов выписываться из госпиталя еще неделю назад. Раны на его лице качественно перешили, после самодеятельности Ханджи на поле боя. Пальцы изкалеченной руки было уже никак не восстановить, однако косметическую пластику ему все же сделали, чтобы кожа не стягивалась до боли. С ногами, после ожесточенного боя со Звероподобным и комы, длинной в два меясца, было сложнее. Был поврежден позвоночник, а точнее, конкретный позвонок, который хоть и собрали по крохам в операционной, но восстановление ждало долгое и мучительное скорее для гордости бывшего капрала. Самостоятельно ходить он не мог, а ввиду одного живого глаза и травмированной руки, делать бытовые вещи одному также было сложновато. Тогда, к нему в больницу пришла Ханджи и заявила, что свободных жилплощадей крайне мало, но ей в наследство достался дом старшей сестры и теперь они будут жить там. Она заходила и до этого, но их общение ограничивалось безмолвными часами вместе, иногда прерываемыми последними новостями, которые тянулись за ученой следом. Она стала востребованной персоной после победы над Эреном: хоть кто-то, кто прошел всю войну и может помочь как в хронике, так и в первоначальных разработках новых технологий, которые активно восстанавливались после поразившей континент Дрожи Земли. Мозги были нужны как никогда. У Леви же всегда была именно сила, и сейчас она была не в почете. Мир устал от насилия, ненависти и вражды, все требовали покоя, чтобы наконец начать жить. Леви жить не особо хотел. Он в целом плохо себе представлял, что именно это значит для него в сложившихся обстоятельствах. Последние 15 лет он был воином, и из постоянных сражений и службы его жить и состояла. У него были мечты о беззаботном будущем, но с каждым днем, который он проживал под послевоенным небом, ему все больше казалось, что только мечтами они и должны были оставаться. У Ханджи было новое дело, хотя по сути, все было как и раньше: она изучала, строила, планировала, размышляла и записывала. Она приносила пользу. Леви же пользу принести никак не мог. Не только, потому что элементарно нечем, не детям же сказки о титанах в школах рассказывать, но и потому что просто выдохся. И это был его личный тупик: он жил, как и мечтал, без войны, но без нее жить уже не мог. Ханджи выбора не оставляла, нужно было уезжать из больницы и не занимать койку, и без него полно потерпевших. Того, что они с ученой не уживуться, Леви не боялся: Ханджи сильно изменилась за последние годы, «Постарела», — думал мужчина, хотя и не был с собой честен. Не постарела, а потеряла. Они все оставили на этой войне частичку себя, иногда, слишком большую, чтобы продолжать жить без нее. Армину и Микасе было тяжелее многих: они также жили вместе, цепляясь друг за друга как за спасательный круг, иначе бы давно иссохли и погибли. Жизни в бывших разведчиках осталось немного, но она продолжалась и не оставляла им выбора, кроме как снова бороться, теперь уже, с самими собой. Каждый из них уже совершил роковую для себя ошибку. Для Жана роковой ошибкой было попробовать в тот вечер, во время путешествия в Марлию, крепкий алкоголь. После победы и получения отказа от малосоображающей от пережитого Микасы, Жан переехал куда-то вглубь континента, отдалившись от боевых товарищей и не отвечая на их письма. Армин несколько раз приезжал к другу, стоя на лестнице многоквартирного дома и стучась в дверь, но из раза в раз получал тишину или вовсе крик о том, чтобы он сваливал куда подальше. Внешне последние годы Кирштайн показывал только стойкость и решимость, пряча уши за закрытыми руками по ночам, чтобы не слышать снова и снова «крик костей» или грохот от шагов гигантских титанов, давящих все на своем пути. Жан сильно сдал после того, как понял, что все, что от него требовалось — исполнено. Кони уехал куда-то далеко, кажется, на Восток, крепко переругавшись перед этим со всеми товарищами. Он так и не смог простить им всем свою маму, затаченную внутрь титана, а после, отправленную на опыты. Райнер, принявший в последний момент сторону элдийцев, спустя месяц покончил с собой, застрелившись в пустующем семейном доме, похоронив перед этим всю семью. Что стало с Энни, никто из бывших кадетов 104 корпуса не знает до сих пор, ее след простыл сразу после окончания бойни, искать ее не стали просто потому что знали, что она бы хотела, чтобы ее оставили в покое. Армину и Микасе нельзя было сдаваться, нужно было продолжать жить, выстраивать быт, научиться заново планировать будущее. Это было их обязанностью, как героев войны, как самых близких другей Эрена, которых он так силился защитить, ценой жизней миллионов людей: это и было их роковой ошибкой.

***

В доме было достаточно просторно: две полноценные спальные комнаты, кухня и гостиная. Было куда спрятаться, было где разойтись, развести лишнюю грязь и поругаться тоже. Раньше, когда они все жили в Штабе Разведкорпуса это было обыденной вещью: Леви часто повышал на Ханджи голос, когда та бродила по коридорам с колбами в руках и методично проливала каплю другую на вымытый пол. А она, в свою очередь, упрекала его в проблемах, которые он не хочет решать, раз не понимает, что в обстоятельствах ее научных работ иногда можно допустить такие погрешности. Штаб часто сотрясали два голоса, кричащих друг на друга по той или иной причине, и это же из раза в раз становилось причиной для их вызова на личный разговор с Командующим Эрвином. Именно Смит зачастую утихомиривал двух часто несдержанных и принципиальных лидеров, был балансом в их командующем составе. Эрвина не хватало ужасно. Однако сейчас, когда столько пройдено, сил на лишние препирания не было: соседи жили достаточно тихо, иногда даже слишком. Леви часто не выходил из комнаты по несколько дней, проваливаясь в глубокий сон, будто отсыпаясь за многие годы, а Ханджи пропадала в лабораториях и заводах, зашиваясь новыми исследованиями и открытиями. Дом же оставался в полной тишине. Ханджи часто вспоминала командора, когда вокруг нее стояло не меньше десяти подчинённых, в ожидании указаний в работе. Она по привычке трогала ключицы, пытаясь отыскать боло, сдавливающее ей шею последние четыре года Войны. Не находя его, она вспоминала, что больше не разведчик, но к Эрвину, в голове, все также обращаться не переставала. Это было их личной мантрой, они думали, вопрошали, говорили с ним, когда им нужна была помощь, совет, средство для успокоения. Эрвин был балансом между ними двоими раньше, а сейчас, связующей нитью, которую каждый хранил глубоко в себе. Но Леви, немного глубже и тчательнее. За пять лет, которые прошли со смерти командира, он никогда не был на его могиле. Разрушенную, но отбитую у врага Шиганшину зачищали месяц. Вынося труп за трупом, роя могилу за могилой на кладбище Разведотряда. Мест катастрофически не хватало, поэтому было принято решение сжигать погибших, которых не стало с внешней стороны стены Мария. Родственников не подпускали, отдавая для личного погребения вещи или только нашивки с отрядных курток, но и это было роскошью, в условиях, во что превратились тела после атаки Звероподобного. Эрвина похоронить удалось. Это было делом чести, принципа для оставшихся вживых разведчиков и солдат Горнизона, пусть даже и по его приказу страна лишилась практически всего отряда. Тело, накрытое плащем, было найдено по наводке Ханджи, выбравшей в тот день пустующий дом. Леви ни при этом, ни на похоронах не присутствовал. Он просто не мог еще раз собраться с силами, которых уже почти не было, и посмотреть на мертвое лицо Эрвина, на его закрытые глаза с залегшими под ними тенями, на исхудавшие щеки, мертвенно бледные, на тело, которое за столько времени уже сильно изменилось, началось разложение. Это уже не был его Эрвин Смит, которые вел за собой отряд раз за разом, там не было человека, он умер, а на оболочку смотреть было неизмеримо больно. Чтобы обещание, данное Эрвину в последний миг его жизни, продолжало гореть огнем ярости внутри груди мужчины, напоминая о себе, ему нельзя было постоянно вспоминать о том, что дано оно мертвецу, который уже не сможет увидеть и понять, что оно исполнено. Победа над Звероподобным удалась, Леви смог остаться жив и теперь ничего не мешало ему полностью принять то, что Эрвина больше нет. Нигде нет и уже очень, очень давно. Но Леви оттягивал эту поездку на кладбище, отговариваясь от вопроса Ханджи необходимостью следить за домом, плохим самочувствием, раздраженным приказом оставить в покое. Зое не приставала, но считала, что бывший капрал обязан это сделать, в первую очередь, ради себя самого. Однажды утром, когда за окном начинался сезон сентябрьских дождей, Леви проснулся и понял, что время пришло. Он собирался медленно, аккуратно делая неуверенный шаг за шагом, на плохо гнущихся коленях, надевая строгий черный костюм и собирая отросшие волосы в небольшой хвост на затылке. Силясь завязать шнурки одной рукой и двумя пальцами второй, Леви ловит на себе озадаченный взгляд Ханджи, сидящей за кухонным столом и переводящей глаза то на него, то на календарь, висящей на стене. — Ты к Эрвину, Леви? — Да, почему спрашиаешь? — Ты знаешь, какое сегодня число? — Точно не помню. Ханджи, какая вправду разница? — 14 октября, Леви, сегодня ему было бы 38 лет.

***

Леви шагал медленно, опираясь здоровой рукой на трость. Последние полгода он передвигался только так, просто потому что нога не зажила до конца и врачи не гарантировали, что это в принципе возможно: «Чудо, что вы вообще встали, мистер Аккерман», говорили ему в госпитале. Дорожка к старому кладбищу Разведкорпуса была каменной, на плитах уже лежали опавшие листья. Подумать только, столько уже раз лето сменилось осенью, а его просто напросто нет. Как и всех остальных двухсот шестидесяти человек, погибших в бое за Шаганшину, как и остальных сотен солдат, павших в боях с титанами за долгие годы существования отряда. Практически все их могилы находятся тут, какие-то из них братские, какие-то именные. Неизменным остается одно: большинство из них давно заброшены. С наступлением мира люди отбросили память о страшных временах, закрыли эту дверь в своей памяти. А у многих лежаших здесь просто не осталось живых родственников и друзей. Могилы Изабель и Фарлана тоже заросли травой, камень потемнел от времени и грязи. Леви долго смотрит на надгробия, понимая, что так выдохся, что не может найти внутри себя какого-то сильного чувства. Он скучал по ним, ему было печально от того, что они не дожили до спокойного времени, но на этом все. «Отпустил, что ли», — думалось Леви, когда он прихрамывая удалялся от старых могил, возложив около каждой по букету белых пионов. Могила Эрвина Смита находилось отдельно от большинства: командование хоронили отдельно. Леви чувствовал, что Эрвину это бы жутко не понравилось, как-будто его жертва страшнее, а память важнее, чем других солдат. У каждого из офицеров и командиров, павших в боях, на каменном надгробии, кроме эпитафии были вырезаны умелыми скульпторами бюсты, вылепленные с портретов, создаваемых после церемонии назначения на должность. У Эрвина тоже был такой: каменное лицо выражало серьезность, губы сжаты, а шея будто напряжена. Взгляд ледяных глаз направлен вперед, четко и непоколебимо. И прямо сейчас в эти глаза смотрел не только Леви, рядом с памятником стояла хрупкая женская фигура. «Королева Хистория,» — подумал с удивлением Леви, сощурив глаз и разглядев выбившиеся изпод капюшона накидки длиные, золотые пряди. Женщина не обернулась на подходящего к ней Аккермана, хотя не услышать его не могла. Она спокойно стояла прямо у памятника Эрвину Смиту, обняв руками плечи и рассматривая его каменные глаза. Когда Леви поровнялся с ней плечами, она внезапно сказала: — Когда мы вели бой против моего отца в виде Титана, Командор подошел ко мне, чтобы запретить мне драться с ним. Он сказал, что я — слишком ценный человек в сложившейся ситуации. А когда я начала отстаивать свое право на бой, он с грустью посмотрел на меня и сказал, что в его состоянии просто не может удержать меня. Мне тогда показалось, что он все чувствовал. Как будто знал, что смерть дышит ему в спину и он уже никуда не может от нее сбежать, — Хистория медленно моргнула, после чего перевела взгляд на Леви. Он стоял, внимательно смотря ей в глаза. — Да, я думаю он понимал все уже тогда. — От этого еще больше печально то, что мы все не смогли сберечь его. Это он был ценным человеком, а не я, — девушка грустно усмехнулась, — Возможно, если бы мы спасли его тогда, сейчас все было бы иначе. — Не думаю, что это то, чего он бы на самом деле хотел, — выдохнул Аккерман, про себя возвращаясь к событиям на крыше дома в Шиганшине: в его руках шприц с сывороткой, рядом с ним умирающий Эрвин, позади — еле дышащий Армин. И Леви делает свой выбор, — я сделал свой выбор, а он сделал свой. — Выбор без сожалений? — с горечью выдыхает Хистория, слезащимися глазами смотря на хмурящегося Леви. — Я не мог позволить себе сожалеть, Хистория. Или мне обращаться к тебе согласно твоему статусу? — Леви садиться на корточки, поморщившись на секунду от боли в колене, и прикасается пальцами к холодному надгробию. — Никак нет, сэр. Точно не здесь, — девушка как ни в чем не бывало усаживается коленями на траву и взирает на памятники снизу вверх. Она поднимает голову выше и смотрит на чистое, осеннее небо. — Они смотрят за нами, капитан? — Человек, спросивший у меня это в последний раз, умудрился чуть не сгореть заживо, тебе стоит быть аккуратнее, — Хистория усмехнулась, вокруг ее глаз собрались первые морщинки. Леви про себя задохнулся от осознания того, что она уже давно не маленькая Криста, только только вошедшая на пристол. Прошло столько времени, а он и не успел заметить. — Мы на самом деле все сгорели там, капитан. Если не физически, то морально уж точно. Иначе бы мы не встретились с вами здесь сегодня, а пировали бы дни напролет, празднуя победу над титанами и всеобщим хаосом. Мы приходим сюда, чтобы вернуться к той части себя, которую оставили там, — Хистория смотрит на небо, не отрывая взгляда. А Леви, не убирая руки от камня смотрит на нее, с сожалением и грустью отмечая, как не по возрасту размышляет эта юная королева, как грустно и безысходно звучит ее голос и понимая, что никто и ничего не может ей помочь. Как и ему самому тоже. — Ты права. Мы многое оставили там. Но я пришел сюда, чтобы навестить старого друга, — отвечает ей мужчина, про себя понимая, что Хистория на самом деле права. Они оставили «там» часть себя, а иногда и целую половину, потеряв не только ориентир в жизни, но и человека, который им был. — Я тоже оставила там своего человека, капитан, — Хистория замолкает, не продолжая фразы, — вы ни разу не приходили сюда с того времени? — Нет, не смог. — А я не видела смысла, ее могилы все равно тут нет. А потом поняла, что дело не только в этом. Это место, — Хистория поворачивает голову назад, окидывая взглядом линии могил, — мир, в котором мы жили большую часть жизни. Мы так привыкли к смерти, что приходим сюда, чтобы снова ощутить это чувство. Мы с вами не смогли принять мир, капитан. Как бы это смешно не звучало. — Но мы обязаны пытаться, Хистория, хотя бы ради тех, кто не сумел до него дожить. Хистория поднимается с земли, отряхивая запачканные колени. Она машинально подает руку Леви, но тот даже не смотрит на нее, прикладывая ладонь к холодному камню могилы и впитывая это ощущение. Он сейчас там, в шести метрах под землей, такой холодной и твердой. А Леви здесь, наверху, но чувствует, будто находиться там же. — Вы были близки больше, чем старые друзья, правда? — Хистория силиться чтобы голос не дрогнул в смущении, но все равно выходит робко, она боиться потревожить раны капитана. Леви поднимает голову, щурясь от солнца. — Были когда-то и больше чем друзья. Для нас не было какого-то правильного названия, мы просто были друг у друга, — Леви поднимается на ноги, принимая у Хистории трость и опираясь на нее, — нам было достаточно и этого, — он поднимает голову, смотря на птичий клин, улетающий на зимовку, — а теперь его нет и я чувствую, что никогда от этого не оправлюсь. — Мои слова прозвучат странно, капитан, но возможно, это уже и не нужно.