Смотри на меня

С каждым днём очки становятся всё бесполезнее. Панталоне упрямо продолжает носить их, словна эта никчёмная безделушка может хоть кого-нибудь убедить. Какая чушь, все и так видят, что дела плохи. Как забавно — они все видят, а он больше нет. Забавно, но смех почему-то царапает ребра, а губы расходятся трещинами от вечной его улыбки. — Дотторе должен это исправить, — давит Чайлд сквозь зубы, когда бережно держит его лицо в своих горячих руках, — он может. Панталоне щурится — о, лицо Чайлда так близко, едва ли в паре сантиметров от него, а ему приходится щуриться, чтобы разглядеть любимые веснушки на вредно вздёрнутом носу. Думает вдруг — может быть, сейчас он видит эти веснушки в последний раз. И ресницы рыжие, и глаза синие-пустые — тоже. — Нечего исправлять, душа моя, — Панталоне улыбается, касается губами его ладоней — фальшь в голосе царапает горло, — все в порядке. Все в порядке — он просто медленно слепнет. Все в порядке — он просто становится еще слабее и никчёмнее. Все в порядке — он просто вскоре вместе со зрением потеряет и свою любовь. Панталоне почему-то уверен, что Чайлд этого не выдержит. Уйдет, сбежит на другой конец Тейвата, затеряется в самых темных уголках Бездны, чтобы его, убогого такого, не вспоминать. Не натыкаться на больной-слепой взгляд, не мириться с его очередной слабостью — о, Чайлд ведь так сильно не любит слабых телом и душой, так сильно их презирает. Для него он сделал исключение — надолго ли? Чайлд не сводит с него взгляда, словно знает, что у него в голове творится — его глаза темнеют, синь сворачивается страшной чернотой. — О чем ты только думаешь? — тихо спрашивает он, и Панталоне на миг холодеет — не может же он и правда все его мысли... — Ты слепнешь. Это, по-твоему, «все в порядке»? Серьезно? Какой-то глупой шальной мыслью Панталоне хочется улыбнуться — Чайлд волнуется, правда волнуется и переживает, пытается помочь, пытается... хоть что-нибудь пытается сделать. Губы уже дёргаются в улыбке. О, если бы Чайлд не любил его так сильно, наверняка бы уже ударил за такое легкомыслие. Ох, знал бы он, как Панталоне сейчас боится. — Я вижу тебя, — и пальцами осторожно гладит по щеке, чтобы успокоить, — и пока что мне этого достаточно. Он лжет так нагло и бесстыже, что это видит даже Чайлд. Панталоне всегда всего мало — и сотни лет не хватит, чтобы на Чайлда насмотреться. Он бы хотел вечность смотреть, разглядывать веснушки, считать редкие искры в глазах — просто знать и помнить, как Чайлд выглядит, недостаточно. Он бы хотел...он бы много чего хотел. — Невозможный, — Чайлд вздыхает, склоняет голову к холодным пальцам Панталоне. — Ты не ослепнешь. Это звучит обещанием — твердым и уверенным, с тихим отчаянием. Панталоне знает, что Чайлд всегда держит слово, но, ох, как же он собирается... Впрочем, ладно. Пусть — пусть верит, пусть пытается, пусть надеется, что и правда должен помочь. Может быть, ему просто нужно время, чтобы смириться. — Конечно нет, — соглашается мягко, кивает — ох, когда уже они отложат этот нелепый разговор. Чайлд выдыхает — его взгляд смягчается, плечи расслабленно опускаются, даже губы, тревожно поджатые до этого, дёргаются в почти улыбке. — Вот и все. Все хорошо. Пока — хорошо.