Змеюка

      Вернувшийся из удачного похода в Костяной распадок отец взял в город всех четверых. То есть, старшие братцы могли уже и сами съездить, разрешения не спрашивая, особенно двадцатилетний Якоб, но всё равно это было целое приключение — поехать всем вместе. Мать только дома осталась: не хотела оставлять хозяйство на одних батрачек. Да и девчонок оставлять без присмотра не хотела тоже.       Камилла предвкушала, как пройдётся по всем попавшимся по пути лавочкам — отец обещал ей целую крону, когда сбудет добычу. Она распрекрасно знала, что у неё на лбу написано «Принарядившаяся деревенщина» (да-да, на слух она никогда не жаловалась), но деревенщину в дорогом, даже по городским меркам, платье и с золотыми «гвоздиками» в ушах никто из лавок не гнал. Разве что совсем уж за дурочку держали, ни счёта, ни грамоты не знающую, так тут приказчиков ждало жестокое разочарование — и читать, и считать Камилла умела очень неплохо.       А пока что братцы, получив свою долю из выручки, хитро переглянулись и смотались, прихватив с собой Яна, и кажется, Камилла догадывалась, куда они отправились с такими довольными мордами. Ей отец тоже выдал крону, да не золотую, чтобы не вытащили потихоньку или не выхватили силой из руки, а горстью мелочи, но сам задержался поговорить с хозяином мастерской, и Камилла, тихонько встав у него за спиной, тоже осталась послушать.       Потому что мастерская была — алхимика. Самого настоящего. Ну то есть в мастерскую никто чужаков не пускал, понятно, а стояли отец с Камиллой в передней, где сесть было не на что: ни тебе кривоногих, неудобных, низких креслиц, ни даже простых табуретов — не любил, видно, хозяин, чтобы гости у него рассиживались. Только и имелись в этой передней, что почерневший от времени стол, куда отец выложил добычу, чтобы хозяин мог её толком рассмотреть, да шкафчик в углу, в котором за стеклом стояли разной формы бутылочки. Одни сверкали острыми гранями, другие были непрозрачными, не глиняными ли, зелья в них то мерцали, то густо, масляно блестели, ядовито-алые, золотистые, травянисто-зелёные… «Водица крашеная», — непочтительно подумала Камилла, потому что настоящие зелья красивыми не бывают и вот так, просто в шкафах, не хранятся. Им нужны темнота и холод, и хозяин не мог этого не знать, а значит, морочил добрым людям головы.       Звали его Асканио Серпент, но в городе он был больше известен как Змей. То ли за характер его так прозвали, то ли за то, что яды изучал: он вроде как готовил для них противоядия, но ведь чтобы противоядие приготовить, надо доподлинно знать, как сам яд действует. Так что… болтали всякое. Камилле до этого дела не было: Асканио Змей был алхимик-зельедел, и она готова была слушать его сутки напролёт, хотя он всего только объяснял отцу, каких частей тел каких опасных тварей ему недостаёт для полного счастья.       И ещё спросил отца, не надумал ли Ян всё-таки пойти к нему в ученики: у него, у мастера Змея, прежний ученик получил уже звание подмастерья, а подмастерьям реторты мыть невместно, приходится подёнщиков нанимать (то есть, Змей не сказал «невместно», понятно; другое слово он сказал, но Камилла его не то что запомнить — повторить не смогла бы, хотя про смысл вроде как догадалась). Ян, говорил мастер, парень неглупый, серьёзный и основательный, а алхимик — это как ни крути, не охотник деревенский.        — Нет, — сказал отец. — Не нравится ему в городе, а травы он только собирать согласен. Возиться с ними, разбирать и резать его палкой не загонишь.        — Жаль, — сказал Змей, и Камиллу будто кто-то в спину толкнул.        — А меня возьмёте, мастер? — выпалила она.       Отец только хмыкнул, а мастер Асканио неприятно осклабился, сдёрнул круглую чёрную шапочку и наклонил голову, гладкую и блестящую посередине и обросшую на висках, за ушами и, наверное, на затылке кое-где седой, а кое-где ещё тёмной щетиной.        — Вот, сударыня, — сказал он ядовито, — единственно возможная для алхимика причёска. Потому что и в ингредиентах не должно быть ничего лишнего, в том числе и волос. И потому что вспыхнет ваша роскошная грива вся разом, если Предвечная храни, горелка будет неисправна или вы соль с поташем перепутаете.       Камилла судорожно вцепилась в косу, намотав конец на кулак.        — А если я волосы обстригу, — с отчаянной решимостью спросила она, — тогда возьмёте?       Змей с отцом рассмеялись, отец ещё и за косу дёрнул, ухватившись поверх Камиллиного кулака.        — А меня-то спросить, позволяю ли?       Камилла изо всех прикусила язык, чтобы не ляпнуть, что в их семье мать — хозяйка, а уж она точно позволит.        — А не лучше в городе алхимиком, чем в деревне ведьмой? — нашлась она, потому что совсем смолчать ну никак не получалось.        — А ты ведьма? — неожиданно заинтересовался Змей.        — Искатель брат Манфред сказал «чистый целитель».        — Слабенький, да? Поднадзорный, учиться не взяли, — Змей ткнул её жёлтым сухим пальцем в лоб.        — Да, мастер, — сказала Камилла, не отстраняясь от его руки, хотя очень хотелось: и от рукава пахло чем-то очень резко, и вообще… неприятно. Не любила она, когда кто-то подходил слишком близко. — И ещё я Старшую речь знаю, даже читать могу. Только некоторые слова не знаю, что значат, — созналась она.        — Вернее, знаешь только некоторые слова, — ухмыльнулся он, и Камилла нахмурилась, соображая, о чём это он. — Ладно, — сказал он и этак хитренько глянул на её отца, — если пострижёшься не длиннее, чем на полпальца, возьму ученицей, слово мастера.       Они с отцом опять засмеялись, отец опять подёргал её за косу и сказал:        — Ладно, Мила, хватит уши греть. Иди уже купи себе бус каких-нибудь. Или книгу. Про любовь, — он подмигнул ей, но Камилла только фыркнула: про любовь! Пф-ф, она бы лучше про абесинских пиратов почитала.       Ей ещё очень хотелось послушать, о чём будут Змей с отцом говорить, но отец развернул её к двери и хлопнул ладонью по заднице: иди уже. Пришлось идти.       В общем, бродить по торговой улице, где лавочки были для среднего достатка горожан, а не совсем уж страшно дорогие, тоже было интересно. Никаких бус Камилла, понятно, не покупала, а до книжной лавки не добралась ещё. Заходила к торговцу тканями, присмотрела себе на осень не очень толстого мягкого сукна (вытянулась она за лето, прошлогоднее платье коротко уже станет, надо будет его Дине отдать: захочет — себе надставит, захочет — подарит кому). Покупать пока не стала, чтобы не таскаться с жарким кулём под мышкой, хоть торговец и предлагал с мальчишкой-посыльным доставить отрез на постоялый двор. Камилла отговорилась тем, что поглядит, сколько денег останется — вдруг ещё и полотна на рубашку хватит купить? Всё равно ж возвращаться. Потом зашла в посудную лавку и долго облизывалась на густо-синие с золотом чашки с блюдцами, но там приказчик попался надоедливый, как муха: глядя на её дорогущий в чайных розах полушалок, он, видно, никак не хотел отпускать денежную покупательницу с пустыми руками, а раз те чашки были ей всё же не по карману, он настойчиво (чтоб не сказать похуже) пытался всучить ей то сервиз с хрустальной благодатью, то хоть пару чайников, заварочный и для кипятка, расписанных какими-то овечками в поле. Насилу Камилла от него сбежала.        — Волосья прибери, дурища деревенская, — буркнул какой-то мордатый дядька в форме городского стражника, едва она вышла из лавки.        — А? — Камилла непонимающе потрогала свою гладко заплетённую косу — куда её ещё прибирать? Повязывать платок, как полагалось в селе, ей не хотелось: город всё-таки, не Монастырские Сады, а шляпок из перекрахмаленного ситчика у неё отродясь не водилось. То есть, городские девушки попроще, всякие там служанки и работницы обходились без шляпок, это замужним было неприлично простоволосыми разгуливать. Но выйти «по-городскому», совсем без платка, Камилле казалось всё-таки неловко, и полушалок она накинула на плечи, завязав на груди, хоть и непривычно было ходить с непокрытой головой. Зато уж причесалась волосок к волоску.        — Косу под платок спрячь, говорю, — на что-то злясь, сказал стражник. — Обрежут — будешь потом выть и на стражу жаловаться.        — А зачем её резать?        — Продать, конечно, — он даже языком прицокнул от такой несообразительности. — За такую косищу две-три кроны точно дадут, а ты ходишь тут мотаешь ею, босяков в соблазн вводишь. А потом ревёте, как вам теперь домой ехать…        — Ой, спасибо, сударь. — Камилла торопливо перекинула косу на грудь и заправила её под узел платка. Ещё она, присмотревшись, поняла, что у стражника болит от жары и с похмелья голова, но лезть к нему «А давайте, сударь, я вам голову подлечу» не посмела: и разрешения у неё нет кого-то лечить, а в городе небось с этим строго, и как ещё этот дядька захочет у ведьмы лечиться.       Она пошла дальше, всё так же поглядывая по сторонам, но при этом то и дело трогая косу: две-три кроны, ничего себе! У городских дамочек что, своих-то вообще полтора волоска, что ли, раз готовы такие деньжищи платить? Или это для театра? Актрисам вроде как надо разные парики, чтобы разных женщин играть: сегодня рыжая, завтра белобрысая — каждый раз перекрашиваться, так все волосы сожжёшь. Облысеешь, и уже поневоле придётся парик покупать. Эх, жалко летом в театре пьес не играют — она бы сходила. Красиво, хоть и не больно понятно, и голоса у актёров такие… прямо до мурашек по спине.       Она вдруг поняла, что стоит и пялится на вывеску с ножницами и бритвой. Лысенький толстячок за большим красивым окном (одно, наверное, стоило подороже, чем иной домишко) оторвался от какого-то господина, замотанного до самого носа в простыню, но всё равно важного и прямого, как палка, и приветливо помахал ей пухлой ручкой. Камилла неуверенно поднялась по ступенькам и потянула тяжёлую, железом окованную, как почти во всех лавках, дверь на себя. Прозвенел колокольчик над головой, и толстячок сказал:        — Доброго дня, красавица. Садись пока, водички себе наливай, не стесняйся — жарко сегодня. Можешь косу сразу расплести и волосы расчесать, чтобы время не тратить потом. Осветлить небось хочешь? — Он даже вздохнул тихонько. — Портите только волосы.        — И вид потом как у уличных девок, — проворчал господин в кресле. — Не це́ните, бестолочи, того, что есть. Всё хотите, как у какой-нибудь принцессы.       Камилла понятия не имела, про какую принцессу речь и почему вот прямо всем загорелось высветлить волосы, поэтому скромненько присела на не новый, но удобный диванчик. Рядом на круглом столике стоял кувшин с водой и стакан, однако пить она не стала, чтобы вода не оказалась тут же на спине и под мышками (и на платье всё сейчас же проступит некрасивыми, неопрятными пятнами). Вот посидит, остынет немножко — тогда можно и выпить глоток-другой. Ждать-то всё равно долго.       Толстячок щёлкал ножницами, рассказывал всякие смешные истории, так что господин у него в кресле то одобрительно хмыкал, то вовсе посмеивался. Камилла тоже прыснула разок-другой в ладошки, не сдержавшись: очень уж у цирюльника здорово получилось какую-то горластую тётку изобразить, — а сама тем временем расплетала косу. Потом мастер осторожно снял с посетителя простыню, стряхнул с неё обрезки волос на пол и бросил её в большой мешок, а для Камиллы достал чистую. «Ого, — подумала она, — не напасёшься их так». Ещё она подумала, что в цирюльне, где после каждого посетителя простыни меняют, цены, наверное, ого-го какие — хватит ли ей кроны?       Господин посмотрелся в огромное, чуть не в половину роста, зеркало, пригладил виски и дал толстячку какую-то монету. Потом собрал в горсть волосы Камиллы (она сердито отстранилась), вздохнул, повторил про бестолочь и вышел, звякнув колокольчиком.        — Садись, красавица, — сказал толстячок. — В какой цвет красить хочешь?       Камилла мотнула головой.        — Не красить, — решительно сказала она. — Сбрить. Налысо.       Цирюльник уронил ножницы.        — Сбрить? — прямо-таки в ужасе переспросил он. Потом его лицо просветлело. — Продать хочешь, что ли? Беру. Три кроны — годится? Только брить-то зачем? Я тебе стрижечку такую сделаю, под пажа. Походишь как мальчишка, а к Солнцевороту, глядишь, волосы заново отрастут: вон они у тебя какие, за три-четыре недели до плеч отрастут запросто. Постригу бесплатно, — заверил он, потому что Камилла помотала головой. — А за лишние три-четыре дюйма всё равно тебе никто больше трёх крон не даст.        — Я не из-за денег, — сказала Камилла. — Я хочу к мастеру Асканио в ученицы, а он возьмёт только если не длиннее полпальца. А чем полпальца оставлять, проще тогда уж совсем…        — К Змею в ученицы? — толстячок воздел ручки к потолку. — Дитя, ты в своём уме?        — Как хотите, — проворчала Камилла и полезла с кресла. — Пойду другого цирюльника поищу.        — Сядь обратно… бестолочь, — горестно сказал он. — К Змею она в ученицы хочет и готова для этого наголо побриться. Будь ты моей дочерью, я бы тебе… Отец-то знает, кстати?        — Знает. — Он же вправду знает. А что посмеялся… уж родную-то дочь за столько лет лучше узнать бы должен.       Толстяк вздохнул, замотал Камиллу в простыню, чуть не придушив углом, и защёлкал ножницами, срезая аккуратно прядку за прядкой как можно ближе к голове — раз уж остатки волос всё равно потом сбривать.        — Вот твои деньги, — сказал он расстроенно, когда всё было готово, — и уйди с глаз моих.       Камилла посмотрела в зеркало на лопоухого лысого мальчишку, с какой-то радости обрядившегося в платье. Лицо у лопоухого придурка было коричневым от солнца, а вот выше лба та кожа, что всегда была под волосами, смотрелась прямо-таки мертвенно-белой.        — Спасибо, мастер, — дрогнувшим голосом сказала она.       Тот молча махнул на неё рукой, словно муху прогонял, и принялся аккуратно сплетать срезанные волосы. Камилла удивилась тому, как их много оказалось, — вроде бы на голове не так смотрелись, — но ничего не сказала. Собрала с полочки под зеркалом золотые монеты и низко, по самые брови, повязала платок.       У мастера Змея было заперто, и пришлось долго стучать, чтобы какой-то парень с недовольной надутой мордой открыл наконец.        — Мне бы господина Асканио, — решительно сказала Камилла и сдёрнула с головы полушалок. — Он слово дал, что возьмёт, если постригусь.

***

       — Эх ты, Змеючка, Змеева ученица, — вздохнула мать.       Камилла искоса глянула на наставника, но тот только ухмыльнулся: он своим прозвищем ещё и гордился, пожалуй. А Змеючкой её на второй же день обозвали соседские мальчишки. Сначала один заорал: «А, лысая, лысая! А промеж ног тоже побрито?» Кутаться от таких в платок — себе дороже, это Камилла по своему детству в селе знала: только покажи слабину — загрызут. «А вот мастер Змей мне нужное снадобье сварит, — сказала она с самым снисходительным видом, — так у меня вместо волос чешуя вырастет. И зубы ядовитые». В ядовитые зубы (да и в чешую тоже) они, понятно, не поверили, но Змеева ученица… немного, видно, было желающих с мастером связываться. Поорали вслед про Змеючку, но Камилла на это только одобрительно кивала, а кому таких дразнить интересно? Отстали…       Мать, в общем, ни расстроенной, ни рассерженной не выглядела. Это отец перекинул дочку через колено и от души отходил ремнём по заднице. Камилла вцепилась зубами в руку и только злобно сопела, так что отец отпихнул её со словами: «Дура упрямая, вся в матушку». Ну… дура — так дура, а уговор уговором: брал-таки её Змей ученицей. С испытательным сроком до Солнцеворота, но брал.        — Вот тут твои вещи, — сказала мать, кивая на сундучок, который приволок незнакомый парень, носильщик с постоялого двора, что ли. — А вот это вам, мастер, чтобы моя дочь в самом деле училась, а не ваши подштанники стирала. — Она положила на всё тот же почерневший стол стопку книг. — Посмотрите, может, глянется что.        — Свои подштанники я дорогой прачке отдаю, — покривился он, — кому попало не доверю, так что тут ты зря беспокоилась. — Три-четыре верхние книги он только бегло просмотрел, а вот на самую нижнюю глянул — и пропал. — Предвечная! — выдохнул он, — Это откуда у тебя такое диво?        — Прабабкино приданое, — усмехнулась мать. — Сгодится в уплату?        — Эта — сгодится, — объявил он. — Остальное забери, такое и у меня есть, а тебе ещё, я так понимаю, теперь уже внуков натаскивать. А про девчонку не беспокойся, я учеников беру не для того, чтобы потом в Коллегии позориться с криворукими неучами. Гонять буду так, что сама ещё обратно домой прибежит от злобного гада.        — Не прибегу, — пробурчала Камилла. — Учиться буду.        — Ну-ну, — ухмыльнулся Змей. — И вот ещё что… Учить девчонку буду, а вот следить за тем, чтобы подолом не вертела — это уже не моё дело. Мне твоя сопля ни для чего не нужна, я вообще не по девочкам. Но если ей в городе от вдруг свалившейся свободы головёнку закружит — это ваши проблемы.       Ох, какая там свобода! По хозяйству, правда, делать приходилось ещё меньше, чем дома. То есть вообще ничего — у Змея на всё прислуга была, даже кровать можно было оставлять как есть, служанка застелет. А вот привести мастерскую в порядок, потому что с самой весны там убирались только тупые криворукие подёнщицы (у Змея, похоже, все были криворукие и тупые) — это как раз было обязанностью ученика. Чтобы каждую лопаточку, каждую мензурку знал, как родную. Так что Камилла чистила, скребла и отмывала, аж по спине ручьём текло. И читала, читала, читала, и делала длиннющие выписки, потому что Змей часто задавал такие вопросы, что голова пухла. Книги у него были чуть ли не про всё на свете — про травы, про камни, про звёзды и прочие светила, про зверей, птиц и гадов… из чего только ни варились разные зелья, и всё это алхимик должен был знать. А ещё, какие ингредиенты можно совмещать, а какие — Предвечная упаси…       Эту Предвечную, кстати, мастер Асканио поминал всякий раз, когда добрый человек сказал бы «Создатель». А вот до Создателя и его Пророчицы Змею как раз не было никакого дела. Когда Камилла в солнцев день собралась по привычке в храм и спросила разрешения у мастера отлучиться из дому, тот плечами передёрнул и сказал: «Ну, сходи», — с таким видом, точно Камилла по лавочкам прогуляться просилась. И тут же заорал: «Корвин, у тебя основа под „Слёзы невесты“ готова?» — так что ясно было: сам он никуда идти не собирается. Камилла даже подумала, что раз отпросилась, то сходит, понятно, а в другой раз… может, ещё и тоже не пойдёт. В здешней часовне на ученицу Змея небось не ласковее посмотрят, чем дома — на ведьмино отродье.       Мать помогла ей затащить сундучок наверх, в комнатку чуть ли не на чердаке. Спасибо, хоть отдельную, а то вон служанки втроём жили; Камилла же, давая отдых гудящей голове, пристрастилась читать перед сном что-нибудь не по алхимии, а стихи какие-нибудь или истории про лихих наёмников — соседкам бы точно не понравилось, что у неё лампа горит за полночь. Она, кстати, хотела на свои деньги горного масла купить для лампы, но Змей высмеял её, заверив, что уж на освещение как-нибудь сам заработает. А если ей деньги карманы жгут, так пусть лучше купит на осень и зиму боты суконные и тёплые штаны: в подвале скоро холодно станет, как в погребе.        — Он вообще хороший, — вздохнула Камилла. — Язык только… ядовитый, а так он заботливый.       Она села на кровать и сложила руки на коленях. Убираться в лаборатории ей было велено только в ужасном негнущемся фартуке до самого пола и в длинных, до локтя, перчатках из толстой, но мягкой кожи, под которые руки сначала смазывались жирной вонючей дрянью. Закончив уборку, надо было помыть и фартук, и перчатки, и руки с мылом, и лицо умыть, а потом и руки, и лицо опять намазать, но уже не вонючей дрянью, а душистым маслом, которое подмастерье по имени Корвин варил целыми котелками. Наверное, там было что-то ещё, кроме цветочного масла, разбавленного прокалённым рапсовым, потому что руки от него за тот семерик, который прошёл до приезда матери, стали мягкими-мягкими, даже мозоли на ладонях от ножа и от пестика почти сошли.        — Если что, — сказала мать, присев рядом и обняв её за плечи, — возвращайся. Отец уже успокоился, не злится больше. Сам понимает, что всё верно, городской алхимик лучше ведьмы деревенской. Но если не по тебе окажется, приезжай обратно, а в селе поболтают да и заткнутся. Сама знаешь, всю жизнь на дураков оглядываться…        — Лучше вовсе не жить, — кивнула Камилла и привалилась лбом к её плечу.       Матушка потёрлась щекой об её макушку, назвала Камиллу «ёжиком» и, вздохнув, встала.        — Ладно, — сказала она, — пойду, а то мастер твой гостей не любит, я гляжу. Вечером приходи на постоялый двор, поговорим по-людски, а то всё мне кажется, что твой заботливый вот-вот придёт гнать меня отсюда.