Превосходство

На бульваре Клиши, в самом известном во всём мире квартале красных фонарей, близ площади Пигаль, в самом дальнем уголке Монмантра расположен он. Самый знаменитый в мире, обросший слухами, ярлыками и предрассудками, увековеченный в кино и на картинах, красный, как цвет самой французской революции, «Мулен Руж». Его имя на языке не бывало только у ленивого. Стоит только заикнуться про Париж, и следующим после банальной Эйфелевой башни и Нотр-Дама всегда будет он. Воспетый Анри Тулуз-Лотреком, запечатлённый и расцветающий в его картинах, когда-то видавший в своих стенах Пикассо, Оскара Уайльда и даже принца Уэльского. Горевший и восставший из пепелища словно феникс. Увядающий банкрот и вновь взлетевший. Как не влюбиться в этот мир и в это место, когда красногубая Николь Кидман, парящая в руках десятка мужчин, распевает песни Мерлин Монро? Когда ещё юноша Макгрегор признаётся ей в любви. Вселенской, чистой, праведной и самозабвенной. «Мулен Руж» — отдельный мир, отличный от привычного, яркий, живой и жадный. Всепоглощающий, выпивающий до остатка, рассыпающийся на сотни драгоценных камней перед глазами. Заходя однажды внутрь — пропадаешь навсегда, оставаясь во власти музыки и танца, сатиры и пародии, похоти и блеска, грязи и возвышенности, табачного дыма и лучшего алкоголя. Здесь официанты наполняют твой бокал скотчем двенадцатилетней выдержки, оставаясь незамеченными, здесь яркий софит держит твоё внимание на сцене долгие часы, здесь смех и вздохи восхищения отражаются от стен, оседая сладким послевкусием на языке, здесь перья красочней, чем у экзотических птиц. Тропические джунгли, выросшие в центре одной из главных столиц мира, где змеи, шипящие с подмостков, опаснее любого яда. Они не убивают, они подчиняют и заставляют возвращаться. Как искусный дилер подсовывают дозу, зная, что ты всегда останешься голодным. Именно поэтому красная мельница будет вращаться столетиями. Именно поэтому знаменитейшее на всю Корею модельное агентство вопит на каждом углу о своём новом проекте. О концепции яркого бурлеска, гедонизма, раскрепощённости, броскости и экстравагантности. О раскрытии всех своих «подопечных» в другом свете. О разрыве шаблона и вскрытии этого бизнеса как части вечного искусства. Именно поэтому Чонгук трепещет от предвкушения, растирая почти до жжения потеющие ладони, когда читает письмо, пришедшее сегодня утром на электронную почту, и улыбается. Его пригласили. Его! Пригласили! В знаменитое модельное агентство. Сниматься. Работать с самыми знаменитыми фотографами. Может быть, пока и не обложка или огромный городской билборд, но ему плевать. Будь это хоть два портрета на последнюю страницу самой дрянной местной газетёнки или даже без лиц… Это же Soul, мать его, Korea. Нет, он не топовая модель высокой моды, даже не коммерческая, он всего лишь пока что не сыскавший славы манекенщик — хорошая фигура даёт ему небольшую работу в неизвестных ещё модных домах. Но ему вдруг повезло — его заметили, его оценили. Агентство запускает новое направление, на смену приевшимся лицам. Директору захотелось добавить свежести, юности и новизны. Захотелось глотнуть современность. И Чонгук… Он, по их словам, идеально подходит. Пару недель назад он увидел, что Soul находится в поиске новых лиц, молодых «талантов», неогранённых бриллиантов, что прячутся в обшарпанных дворах окраин Сеула, и решил рискнуть, отправив своё скромное портфолио. Директор почти сразу разглядел в нём ту самую нужную энергию и подачу, которая сможет сделать его новый концепт венцом многовекового модельного бизнеса. Он жадно вцепился в это лицо, в пластику движений, за то, как Чонгук едва уловимо движется на записи, танцует, красиво растягивает ноты в песне, подхватывает общий ритм и создаёт своим телом магию. Это то, чего ему не хватало. Это именно то настроение, та некая «порочность и тягучая сладость, которая требуется». Ему не стали назначать собеседования, какие-то «пробы», просить дополнительные материалы, приглашать на интервью, подсовывать договоры или контракты, по сути, ему вообще никто ничего не сообщил, кроме довольно короткого: «Каннам, Эонджу 249, Пятница. 14:00 Главный зал. Начало съемки в 16:00. Не забудь прихватить с собой портфолио». Вот так сразу? Без проверки, подготовки и оценки его возможностей? Они просто безрассудно возьмут и сразу поставят его перед камерой? Это весьма опрометчивое и импульсивное решение. Но он уже достаточно наслышан о человеке, который заведует этим местом. Он на слуху у всего модного сообщества Кореи. И отзывы о нём противоречивы: от «абсолютного гения», «маэстро, изменившего современный взгляд на моду» до «больного рассудком проходимца, ничего не сведущего в бизнесе». Относиться к нему каждый мог по-разному, но одно оставалось понятно всем: генеральный директор Soul Korea — человек неординарный, взрывной, безрассудный и сумасшедший, способный полностью изменить концепцию за час до начала съёмки или со скандалом выкинуть за дверь главную звезду, если она вдруг ему наскучила. Что, собственно, и происходит у Чонгука на глазах в день назначенной встречи. — Ты обезумел? Какого хрена? — дверь распахивается прямо перед носом Чонгука, заставляя его отшагнуть, округляя глаза. Сумка с вещами вылетает на проезжую часть, за ней пара туфель, объёмный веер, несколько пустых ваз, которые тут же разбиваются. Словно фрисби, вылетает репродукция Караваджо, а там и небольшой чемоданчик, наполненный косметикой, разлетающейся во все стороны, и последним, но, наверное, не по значению, сверху на всё чужое добро падает резная именная табличка от гримёрки. Невнятные крики доносятся из-за двери ещё полминуты, и только после них на улице появляется человек. Он в одном белье, босой, с накрашенными губами и полными ярости глазами. — Ты пожалеешь, чёртов псих. Я буду ликовать, когда ты провалишься. Ничтожество. — Ты жалок, — второй, явно усталый и насмехающийся голос не покидает стен здания. Его владелец не намерен церемониться и спорить, потому лишь цокает языком и вздыхает. — Бесталанная посредственность. Сухой, деревянный и безликий. Всем давно приелось твоё лицо, Ынджун. Ты вызываешь лишь брезгливость, боже. Подбери свои вещички, — Чонгук не видит, но уверен, что мужчина пренебрежительно обводит в воздухе чужие вещи пальцем, — и катись отсюда. Остальное своё добро найдёшь на помойке. — Помойка — это твоё так называемое модное ревю, Намджун! — вышеупомянутый Ынджун притворно улыбается, пытаясь всунуть ногу в одну из туфель, вытаскивает из сумки халат, накидывая на плечи, бурча себе что-то невнятное под нос, когда дверь захлопывается. Только спустя несколько секунд он замечает Чонгука, оглядывает его снизу вверх, закатывает глаза и, отворачиваясь, садится на бордюр. В принципе, вся эта картина нисколько не удивляет, а скорее просто забавляет. Всё кажется таким до ужаса нелепым и гротескным. Эта перепалка и этот человек. Но Чонгуку, по большому счёту, вообще на это наплевать. Ему главное, чтобы его работа сегодня не сорвалась. Поэтому, фыркая и безразлично пожимая плечами, перехватывая другой рукой собственную сумку, он смело открывает дверь и заходит внутрь. Яркий луч света бьёт прямо по глазам, и он морщится, громко шипит, вскидывая свободную ладонь перед лицом. — Я же сказал, твою мать, выметайся, — высокий бокал из-под шампанского пролетает аккуратно рядом с правым ухом и осыпается осколками у Чона за спиной. Тот даже не дрогнул, лишь лениво отклоняя голову, словно, блять, только этого и ждал. Будто это его вышвырнули минутой ранее и он прекрасно знал, чего стоит ожидать, когда снова переступит порог этого заведения. Тут весело с первых минут, вообще ничего не скажешь. Чонгуку нравится. Охренеть как. Говорящий резко замолкает, вскидывая брови и прижимая руки к груди: — Ах. Ты ж мой новенький, да? Чонгук! Потрясающе, — кажется, всего в три больших шага человек пересекает помещение, укладывая Чону ладони на плечи и довольно ласково улыбаясь. — Прошу прощения за это представление. Хотя это нельзя назвать представлением, так… Дешёвая сценка из мыльной оперы. Чонгук лишь заторможено кивает, переваривая чужие слова, всё ещё щурясь от яркого софита, который тут же, как по его желанию, опускают в пол. Он промаргивается несколько раз, взглядом исследуя огромный просторный зал в алых тонах: десятки столиков, ажурные лампы на белых скатертях, деревянные стулья, резные перила, ткань словно срезанная с циркового шатра, растянутая под потолком и обрамлённая сотней фонариков. Софиты на железных конструкциях, куча камер и софтбоксов, а в самом центре сцена, кажущаяся крохотной с такого расстояния, наполовину спрятанная за старыми и внушительными портьерами. Всё вокруг почти точная копия внутреннего убранства «Мулен Руж». Чон никогда в нём не был, но отчего-то на сто процентов уверен, что внутри он выглядит именно так. И поодаль от всего этого, прислонившись спиной к одной из колон, стоит незнакомец, раскуривая сигарету. Он совершенно на Чонгука не смотрит. То ли намеренно игнорирует, то ли и правда просто не замечает, полностью увлечённый своим самодовольством. Ведь выглядит он именно так. Высокомерно, гордо, но при этом расслабленно и притягательно. То, как он подносит сигарету к губам, сводя глаза к переносице, смотря на тлеющий уголёк, и как вальяжно приоткрывает рот, выпуская танцующие клубы дыма. Весьма красиво. А человек, который сюда Чонгука и пригласил, вновь похлопывает его по плечам, улыбается слишком нежно для того, кто только что вытолкал за дверь почти голого человека, тянет его за собой, усаживая за один из столиков недалеко от сцены. — С этими «звёздными мальчиками» последнее время просто невозможно работать. От них столько шума, — мужчина щёлкает пальцами над головой, таким властным и пренебрежительным жестом подзывая стажёра. — Принеси мне новый бокал и бутылку Поммери. А молодому человеку… — Виски. Только шотландский, — Чону бы, по-хорошему, вести себя скромнее, быть аккуратным, прощупать почву, но он вдруг чувствует себя таким всесильным. А ещё ему отчего-то кажется, что всякие неловкие и зажимающиеся придурки человеку напротив него вообще не по душе. — У тебя есть вкус. Превосходно! — мужчина потирает руки, довольно прикусывая губу. — Я Ким Намджун, заведующий всем этим злополучным и райским одновременно местом. А теперь ещё и твой босс, начальник, отец, бог, как будет удобнее. — Думаю, мне представляться не нужно, — Чонгук отчего-то аж пышет самодовольством. Видимо, это место заражает такой энергетикой, наполняет каждую клетку, стоит сюда зайти. Хочется быть открытым, прямым и немного нахальным. А ещё, может, в нём говорит уже принятые на грудь перед выходом из дома грамм сто. Чтобы веселее и спокойнее. Он парень прошаренный и готовиться к важным встречам умеет. Хуёво, конечно, но умеет. Последний раз полностью трезвым приходил на слишком нервную встречу, наверное, лет в двадцать. Ну а почему, собственно, и нет? В нём пока ещё не умер дух рок-н-ролла. — Мне нравятся твои манеры, — Намджун подхватывает наполненный бокал, который перед ним только что поставил, наверное, всё же секретарь? Он крутит шампанское в бокале, подносит к губам, не делая крупный глоток, а лишь пробуя, и, удостоверившись, что это то, что он хотел, осушает всё до дна. — Так, кратко расскажу тебе о сегодняшних планах. Съёмка начнётся в четыре часа, она будет в стиле кабаре, я прям горю от этой идеи, соответственно, у нас есть… — он кидает взгляд на наручные часы, — меньше двух часов, чтобы ко всему подготовиться. Сегодня мы, как ты наверняка знаешь, запускаем новую серию. Она должна быть сногсшибательной. Я просто сгораю от предвкушения и восторга. Главной звездой всей фотосессии должен был стать Ынджун, но этот паршивец сегодня лишился такой привилегии. Поэтому мною было принято решение полностью сместить акцент сегодняшнего вечера и сменить название. «Unholy», — Намджун разводит ладонями над головой, словно демонстрируя огромную неоновую вывеску, и прикрывает глаза, преисполненный благоговения и восторга от собственной ахуенности. — Как тебе? Да, это название той песни, под которую ты двигался в присланном нам видеоролике из портфолио. Мне очень понравилось, правда. «Нечестивый». Боже. Это просто феерия. Получается, ваш дуэт на плёнке будет замыкающим и основным в сегодняшнем вечере. Чонгук просто слушает, неспешно попивая маленькими глотками свой скотч, который, к слову, оказался весьма неплох, и поджимает губы, чтобы не улыбаться во всё лицо, как придурок. Всё это кажется таким одновременно крутым и бредовым. Словно делирия, навязчиво преследующая его последние полчаса жизни. Абсурд в чистом виде. Если бы ему кто-то хотя бы неделю назад сказал, что он будет сидеть напротив главного руководителя, простите, бога, Soul'а, который дал своему детищу новое название только потому что его так впечатлил танец Чонгука, отводя ему же чуть ли не главное место в своей концепции, он бы подавился, поржал и не поверил. Но вот он здесь, слушает всё это, беззастенчиво хлопая глазами. — Ваш? — переспрашивает Чон. Нет, он, конечно, точно не рассчитывал, что будет «солировать» на съёмке. Кому будет интересен простой неопытный парнишка, ещё безумно плохо умеющий создавать нужное напряжение в кадре, когда люди будут упиваться изображениями ярких образов, сатиры и обнажённых тел топовых «звёзд»? Для всех это будет, как минимум, скучно. Но уточнить всё же стоит. — Да, ты будешь партнёром Тэхёна, — Намджун легко и небрежно взмахивает рукой, указывая себе за спину. На того самого незнакомца, которого Чонгук заметил ещё при входе. Юноша всё ещё стоит на своём месте, тягуче выпускает дым из лёгких, увлечённый лишь сигаретой между своими пальцами. Он очень напоминает вот того самого персонажа из клишированных вестернов, который курит или пьёт бурбон, стоя в тени бара, прикрывшись шляпой, пока в нём происходит бесчинство, а потом внезапно выходит, заставляя всё заведение замолкнуть и перешёптываться «это же он», «тот самый, что перебил братьев Марстон», «знаменитый законник». Устраивает кровавую перестрелку, из которой единственный выбирается живым, и как ни в чём не бывало уходит обратно в тень. Именно такое складывается впечатление. Такой у него тяжёлый, манящий и загадочный образ. Лёгкий холодок пробегает от затылка по всему позвоночнику, оседая чуть ниже поясницы, когда этот самый Тэхён, уловив своё имя из чужих уст, вдруг стреляет в Чонгука глазами. Секундно лишь, но так обжигающе. Взгляд у него лисий и не сулящий вообще ничего хорошего. — У Тэхёна, короче, поинтересуешься, — Намджун снова отмахивается, возвращая всё внимание к себе. — Он опытный, и сам всё сделает. Его даже корректировать во время съёмки не нужно, потому что он идеально знает мои вкусы и всегда делает превосходно. Чонгуку хочется спросить ещё так много. Ему, если быть честным, до усрачки страшно, но виду не подаёт. Он перед камерой-то особо не стоял, а работать придётся сразу, да ещё и в паре с профессионалом, и скорее всего запарывать кадры… Это будет провально. Но ничего, он уверен, что справится. Он ждал такого шанса уже довольно давно, и пустить по ветру возможность, способную охренеть как сильно подтолкнуть его вверх по этой лестнице, будет просто кощунством чистой воды. Пока Намджун, попивая своё шампанское, всё продолжает распаляться на рассказы о своей идее, о посыле и образах, которые он видит в кадре, Чонгук не замечает, как вокруг начинают собираться и активно суетиться люди. Повсюду ходят модели, кто-то ещё в неглиже, кто-то уже полностью облачённый в яркий несуразный костюм, с кричащим броским макияжем; ассистенты поправляют декорации, выставляют светоотражатели и тут же по словам фотографа тащат их в другой угол. Поднимается шум: все о чём-то громко разговаривают, спорят, дают указания, бегают по большому залу, задевая и опрокидывая стулья. Импровизированный «Мулен Руж» накрывает атмосферой хаоса, пафоса и кипящей жизни. Словно вот-вот, буквально через несколько часов, на этой сцене на самом деле будет представлено зрителям новое ревю известнейшего на весь мир кабаре. И это не может не очаровывать Чонгука. Он вдруг чувствует себя частью чего-то грандиозного. Пока что всего лишь винтиком, но всё равно принадлежащим к огромной полыхающей колеснице, что, похоже, творит историю моды сегодня вечером. — Я сам подобрал тебе наряд, он должен по фигуре сесть идеально. Если будет немного маловат — потерпишь, — легко бросает Намджун, щёлкая пальцами и отвлекаясь на кого-то из помощников с грудой полупрозрачных блестящих тканей в руках. — Направо от сцены, третья гримёрка, костюм подписан, найдёшь. Иди готовься. Длинный коридор, который Чонгук, к своему стыду, находит не с первого раза, даже издали выглядит в лучших традициях театра в день перед премьерой. Везде стоят длинные вешалки с вещами, между которыми активно лавируют стажёры, помощники и художники по костюмам; по полу тянется куча разных проводов от аппаратуры; некоторые модели, даже не удосужившись выйти в курилку, смолят прямо здесь, небрежно стряхивая пепел на деревянный паркет. Кажется, не хватает только какого-нибудь маленького столика со спиртным, у которого артисты будут «готовиться» к выходу в свет. Складывается полное ощущение того, что два звонка уже прозвенели и с минуты на минуту прозвучит последний, а тяжёлые двери зала затворятся. Чонгук неспешно лавирует между всем этим безумием, разглядывая людей и реквизит, ненавязчиво прислушиваясь к разговорам и возгласам с разных сторон. Есть во всём этом что-то животное, пошлое, но привлекательное. Блёстки, стразы, вся эта яркость аж слепит глаза, но и не позволяет отвернуться. И за всем этим, очарованный и на мгновение потерянный, Чон не замечает, как внезапно перед его носом появляется тяжёлая железная дверь с надписью «Бутафорская». Он подпрыгивает от испуга, старается увернуться, но задевает с размаха дверь плечом, спотыкается, тут же врезаясь локтем в кого-то, видимо, из стажёров. Тот спину царапает о бетонную стену, вскрикивает. — Блять, твою мать, аккуратнее, — парень шипит, заводя руку за спину, растирая ушибленную лопатку, прикрывает на секунду глаза, морщится, прежде чем распахнуть и злобно уставиться на Чонгука. — Извини, — резко выплёвывает Чон, показательно сжимая собственное плечо — ему, вообще-то, тоже нехило прилетело. Скорее всего ещё и синяк будет. Он разворачивается на пятках и шумно сглатывает. Предсказуемо. Театрально. До невозможного иронично и даже смешно. Как будто из десятков собравшихся здесь людей это мог быть кто-то другой. Перед ним стоит тот самый загадочный Тэхён, за которым Чонгук украдкой, но внимательно наблюдал ещё в зале. Воздух застревает в горле. — Ещё кого-то более неуклюжего и нелепого не могли найти мне в пару? — Тэхён цедит слова через стиснутые зубы, низко и недовольно, виски устало потирает, закатывая глаза, словно Чонгук одним своим видом вызывает у него глубокую неприязнь. — Это я виноват ещё, что ли? — возмущение нежданно поднимается откуда-то из желудка, застилает глаза, Чон взмахивает руками, невольно повышая голос. Какого чёрта? — А кто? Смотреть надо, куда идёшь, а не только хлебалом щёлкать, — короткий выдох, а в глазах плещется злоба, а у Чонгука от этого зрелища все внутренности стягивает обидой и ответной желчью. Ну врезался, ну бывает, да, он же извинился, чем он заслужил такое отношение? Он же ничего ещё не успел сделать, почему этот парень так на него смотрит? С презрением, надменностью. Враждебность сама собой заползает в грудь, свербит, ранит немного даже. — У вас все тут такие острые на язык, или только ты? — Тэхён на чужие слова чересчур наигранно усмехается. От него аж пышет заносчивостью, огромным самолюбием и гордыней. Он походит на воплощение всех тех знаменитых моделей, которых Чонгук всегда пытался обходить стороной. Красивое личико, хорошая фигура и необъятных размеров эго, перетекающее в синдром бога. Кулаки невольно сжимаются. — Ты бы лучше за своим следил, — этот самый Тэхён делает шаг навстречу, гордо вскидывает подбородок, на манер деловитого помещика, толкает язык в щёку, а затем проводит им по идеально ровному, белоснежному ряду зубов. Этот жест кажется интимным и горячим. Очень даже, но Чон пытается не придавать этому значения. Он стоит на месте, смотрит в чужие прищуренные глаза, руки в карманы брюк засовывает. — Я начал сниматься для обложек крупных брендов в то время, когда у тебя ещё были пубертатные прыщи. Это агентство больше пяти лет держится на мне, так что стоит мне сказать слово — ты вылетишь отсюда быстрее, чем Ынджун. У него хотя бы есть имя, а ты ещё никто. И у меня есть сомнения, что кем-то станешь. Думаешь, одного твоего сладкого личика достаточно, чтобы куда-то пробиться? Думаешь, получил одно приглашение — и всё, у тебя карт-бланш на всю индустрию на руках? Нихуя подобного. Этот бизнес — боль, кровь, пот, диеты, сломанные жизни, соперничество, слёзы и постоянная работа. Так что думай о том, кому и что ты говоришь, — и если в начале этот парень Чонгуку казался загадочным и немного раздражённым, то сейчас от него исходила только тяжёлая агрессия. Сейчас Чонгук понимал, что перед ним стоит лишь очередной слишком красивый мудак, который чересчур много о себе мнит. Каким бы крутым профессионалом он ни был, сколько бы лет ни пахал в «этом бизнесе», он не имеет права так нахально вести себя с незнакомым ему человеком. Тэхён отпихивает Чонгука плечом, таким образом ставя точку в их разговоре, оставляя после себя только шлейф каких-то приторно сладких духов и чувство глубокой оскорблённости. Хочется догнать этого придурка и на эмоциях высказать как есть, что Чону вообще-то тоже приходилось крутиться, дохрена работать, выживать на копейки, перебиваться в еде и прочем, разрушить отношения с близкими людьми, слушать насмешки и унижение, чтобы заниматься тем, что ему нравится, чтобы любыми силами ворваться в этот бизнес, но он давит в себе это желание. Кто этот Тэхён такой, чтобы Чонгук перед ним оправдывался? Наплевать. Чон переводит дыхание и направляется в гримёрку, слишком много времени он потратил на бессмысленную болтовню. И он здесь не для того, чтобы заводить друзей или мериться с кем-то членами.

◔

Его образ на съёмку выглядит потрясающе. Чонгук несколько минут смотрит на себя в зеркало и не может поверить, что видит в отражении себя, а не кого-то другого. Волосы аккуратно убраны назад, несколько влажных прядей специально спадают на виски и лоб, длинные серебряные серьги в одном ухе, летящая атласная рубашка, расстёгнутая до середины груди, несколько тонких цепочек, идеально подчёркивающих изящную шею, яркий, но совершенно неброский малиновый макияж на глаза как необходимый акцент. Ему чересчур нравится видеть себя таким. Это окрыляет, а комплименты от гримёров заставляют взлетать только выше. И от подпорченного кем-то настроения уже не остаётся и следа. Чон снова чувствует себя таким же всесильным, как в первые минуты, когда перешагнул порог этого здания. Всё, что ему нужно, — хорошо отработать, и всякого рода сомнения — роскошь, которую он себе не должен позволять. Когда он возвращается в зал, то сразу ловит восторженный взгляд Намджуна, который прикрывает ладонью рот. Всё выглядит даже лучше, чем тот себе представлял. По его словам, Чонгук его завершающий штрих. «Жирная, фигурально выражаясь, конечно, ты в отличной форме, малыш, точка моего ревю». Кажется, Чонгук слишком долго крутился напротив своего отражения в гримёрке, потому что почти весь материал уже отснят чуть больше, чем наполовину. Модели на сцене сменяют одна другую, с первых же кадров попадают в нужные настроение и темп, никому не приходится делать кучи дополнительных кадров, работа кипит будто сама собой, словно уже десятки раз заранее отрепетирована. А потом он… И всё вокруг замедляется. Всеобщее дыхание становится глубоким и размеренным, оглушающая тишина повисает на долю мгновения. Всё помещение превратилось в сосуд, что до краёв наполнили водой так, что стенки уже надламываются, покрываясь паутинками трещин. Он медленно выплывает на сцену, будто заставляя все софиты следовать за собой. Завораживает. Пленит. И стекло лопается, возвращая всем обратно слух и голоса, планета снова несётся с бешеной скоростью вокруг своей оси. Если все бегающие вокруг выглядят, как настоящие драг-квин, как короли, то Тэхён во всём этом бесчинстве красок, апофеозе сюрреализма, гротеска и карикатуры походит на странника, что оказался невольным гостем чудного пиршества. Он юный принц с чужих земель, попавший в самый ад балов чумной Европы. Версаль, тысячи гостей всех мастей и сословий, пышные корсажи, расшитые позолотой, драгоценными камнями, все эти высокие причёски, седые парики из дорогого каникалона, болезненно белые, опудренные лица, мушки, яркие глаза и щёки из клубники или свёклы. Гнилые зубы под тысячью фальшивейших улыбок, зловоние огромного дворца, шуты и карлики, бокалы с разводами помады, поеденные фрукты и закуски — всё выглядит как все самые примерзкие картины ренессанса, отражающие пороки человеческой души. А Тэхён… изящный воронок среди десятка попугаев. Его костюм как обелиск среди тропического массива. Прямые чёрные брюки с высокой талией, удлиняющие и без того бесконечные ноги, корсет, лишь едва скрывающий грудь, на плечах серебрящиеся эполеты, сшитые из хрусталя, кружева и жемчуга, соединенных между собой тонкой цепью, которая струится ровно под ключицами, подчёркивая их. В них хочется скользнуть пальцами, испить из них дорогого французского вина. На обоих запястьях мягкие браслеты, к которым прикреплены длинные шёлковые ленты, расшитые чёрно-синими перьями. На пальцах серебряные кольца на несколько фаланг, в ушах жемчужины. На лице лёгкий повседневный макияж с акцентом лишь на левый глаз. От переносицы и до виска, как элемент маскарадной маски, красками выведенное крыло, украшенное стразами и блёстками. Волосы небрежно уложены крупными волнами, как у дам в начале двадцатых годов прошлого столетия. И всего так много, всех этих деталей, которые, может быть, казались бы аляпистыми, вычурными и утяжеляющими образ, если бы не смотрелись на Тэхёне все вместе так гармонично. Убери один и всё посыплется. Чонгуку, как человеку, привыкшему и влюблённому в минимализм, это кажется странным. Странным то, что ему всё это до ужаса нравится. Всё это хочется с него снимать… медленно и последовательно. С этого мерзкого, острого на язык, самодовольного гордеца, что возомнил себя выше Чонгука. Ему хочется дать в лицо. И затем слизывать кровь с рассечённых скул. Блядство. Вот так выглядит блядство. И весь этот бурлеск? Боже. Куда он попал? — Нет никакого чёткого плана съёмки, — Намджун вырывает из мыслей и увлекает Чонгука за собой к сцене, жестами прося на неё подняться. Он минуту молчаливо смотрит на то, как сочетаются между собой наряды, что он подобрал, затем сам прыжком взбирается на подмостки, приспуская Чону на плечах рубашку, а Тэхёну убирая локон волос за ухо. Теперь идеально. — Я люблю экспрессию, люблю нерв, всё должно быть экспромтом, как на живой аудитории, понимаете? Вы должны не изображать артистов бурлеска, вы должны ими стать. Перед вами в зале люди, которые ждут представления. Эксцентричного, запоминающегося, граничащего с лёгкой эротикой, но целомудренного и пьянящего своей запретностью. Просто взаимодействуйте в кадре, как чувствуете. Как чувствуете. Легко сказать. Чонгук чувствует странный лёгкий жар в груди, который крепко переплетается с неприязнью. И вся эта смесь давит на собственное задетое самолюбие. Что им нужно изображать? Какое представление они могут давать? И злит, и распаляет одновременно. А ещё ему неловко. Несколько десятков глаз внимательно следят за каждым его движением. После длинной минутной паузы и громкой команды «работаем» из колонок вдруг начинает отдалённо доноситься мелодия. Ах, да. Unholy. Она же так зацепила главного постановщика сего адского спектакля. У Чонгука это напрочь успело вылететь из головы. Им нужно танцевать? Не просто позировать в камеру? И Тэхён начинает неспешно двигаться по сцене, на мгновение забыв о партнёре. Он принимается танцевать, вскидывая ладони, плавно ведя ими вдоль своей талии и вверх, его движения пластичны, утончённы. Он слегка улыбается. Ого, он умеет? Прикусывает губы, не отводит взгляда от камеры, флиртует с ней, играется. Вытягивает шею, касается своего лица, пока как Чонгук стоит на месте и не особо понимает, что ему делать. Он пытается сделать шаг ближе, коснуться чужого плеча, подхватить ритм, вплестись в танец, превратить его в общий. Но при этом всё больше и больше смотрится как инородный предмет. Как брейкдансер, вылезший на сцену к приме-балерине. Но на удивление из зала не летит оглушающее «стоп», ругань или комментарии, все просто чего-то ждут. Все они словно зрители в цирке, которые, затаив дыхание, вот сейчас, буквально через несколько мгновений своими глазами увидят смертельный номер. — Что Намджун в тебе разглядел? — Тэхён наконец-то обращает внимание на жалкие попытки партнёра ухватиться за его темп. Он проскальзывает за его спиной, привстаёт на носочки, обдаёт лёгким дыханием ухо, продолжая при этом смотреть в камеру: — Блёклый. Совершенно без опыта, и сразу на такую важную съёмку. Странно даже. Многие здесь годами ноги в кровь сбивали, а ты… — он опирается на его плечо, словно желая продавить, заставить Чонгука присесть. — Налажаешь, сорвёшь дорогущий съёмочный день, а мне потом из-за тебя выкручиваться. Никчёмный найдёныш. Просто стой, я буду тебя использовать. — Использовать? — Чон возвращается в мир после этих слов, будучи последние несколько минут загипнотизирован чужими движениями. Он змей, попавший во власть умелого факира, но в миг очнувшийся и готовый напасть. — Ну раз всё, на что ты годишься, — просто скучно стоять — будешь вместо реквизита, — Ким со спины обхватывает запястье Чонгука, отводит его назад, второй ладонью проскальзывает по чужой груди, сжимая под пальцами рубашку и натягивая её. В кожу почти впивается под тканью. Это и приятно, и хочется сильнее оттолкнуть. Чон, забываясь вдруг, лёгким движением разворачивается, оказываясь в чужих объятиях, делает шаг назад, вынуждая Тэхёна тянуться за ним, почти падая лицом в ключицы. Он усмехается, сам придерживая чужую талию. Перехватывает инициативу, вдруг ведёт в этом маленьком бессмысленном противостоянии. Власть пьянит. — Хочешь использовать меня вместо шеста? — он шепчет громче положенного, отстраняясь, перемещая вес на другую ногу и тут же оказываясь позади Тэхёна. Тот голову откидывает ему на плечо, снова играет с камерой в гляделки, когда как Чон про неё, кажется, совершенно забывает. Мысленно он не здесь, он просто движется на инстинктах, сосредоточившись на ощущениях и генерировании ахуительных, по его мнению, ответов. — Концепт съёмки бурлеск, а не дешёвый стрипушник, — Ким прогибается в пояснице, бёдрами подаётся назад. Тело походит на мягкую морскую волну, которая накатывает на берег, пенится, но продолжает свой бег. У Чонгука в ушах кровь шумит подобно этой же самой волне. Сердце своим грохотом перебивает дыхание. Он нахально опускает руку на чужое бедро, спускается ей ниже, резко подхватывая Тэхёна под коленом, подтягивая одну ногу вверх. Тэхён следом вскидывает голень, натягивая носок на босых лодыжках на манер настоящих танцовщиц. У него даже ступни изящные. Как такое может быть? — Но для невежды, видимо, нет отличий да? — В бурлеске не двигают бёдрами так, как ты, и не трутся ими о чужой член, — самодовольство через край льётся, Чонгук слышит, как партнёр начинает задыхаться в своём возмущении, видит периферийным зрением, как желваки вырисовываются на чужих опудренных скулах. Тэхён разворачивается в одно движение, замахивается так, что ленты с перьями разлетаются за его спиной, походя на настоящее крыло ласточки, и тут же замирает, когда его запястье ловят, не давая зарядить хлёсткую пощёчину. Когда поднимается вторая рука, так же отбрасывающая по полу длинную крылатую тень, Чон ставит подножку, толкая Тэхёна в ключицы. Рука на рубашке, треск надрывающихся нитей, испуганный вздох, рвущаяся между ключиц цепочка, слетающий с плеча эполет, скольжение лакированных ботинок по паркетной доске старенькой скрипучей сцены. Грохот эхом разносится по театру. Представление набирает обороты или доходит до зенита. Все софиты сосредоточены в одной точке, напряжение, повисшее в воздухе молчаливой тишиной и двумя сбитыми дыханиями. Но слово «стоп» снова не звучит из зала, Намджун лишь подносит указательный палец к губам, запрещая всей съёмочной группе проронить хоть слово. И главные действующие лица не переводят на него взгляды с немым вопросом, стоит ли им продолжать, они прикованы друг к другу. Тэхён, растянувшийся на полу с заведёнными высоко над головой руками, болезненно морщится, снова чувствуя боль в лопатках, Чонгук над ним на локтях тонко улыбается. Его рубашка порвана наполовину, украшения Тэхёна отлетели в противоположную сторону, макияж стал подтекать на глазах. Но в этот раз он не будет извиняться. Он приподнимает пальцем чужое лицо. Со вскинутым подбородком Ким ужасно раздражает, но также вызывает восхищение. Чон склоняется ближе, шепчет опасно почти в самые губы: — Ещё кого-то более неуклюжего и нелепого не могли найти мне в пару? — возвращает Тэхёну его же слова, ловит дикий кайф от того, как расширяются зрачки в чужих глазах. Лунные кратеры переполнены склизкими чувствами ярости, негодования и ещё чего-то более тяжёлого и тягучего. Может быть, возбуждения? Вся эта ситуация, эта игра, кажется опасной и заводящей. По крайней мере, уж точно не сухой и скучной. Чонгук так увлечён изучением чужой радужки и маленьких родинок, спрятанных под слоем косметики, что пропускает тот момент, как чужая лодыжка упирается чуть ниже пупка и со всей силы, болезненно даже, давит, отталкивает. И Чон тянется вверх, обхватывая Тэхёна за шею под волосами, утягивая за собой. Они снова на ногах, делают ещё несколько движений, танцуют, совершенно потеряв ритм музыки и друг друга, на сцене это выглядит несуразно, до ужаса глупо даже, но в кадре… Нет, это не банальные огонь и вода, извергающийся вулкан и разбушевавшееся море. Это не стихия, и не чувства, не слова. Это две параллельные, туго натянутые струны виолончели, соприкасающиеся через смычок в руках самого виртуозного музыканта. Готовые одновременно лопнуть и сплестись уже без чьей-то помощи, если чуть сильнее покрутить колки. — Никчёмный, — выплёвывает Ким. — Заносчивый, — ловит Чонгук. — Ублюдок, — Тэхён обхватывает себя ладонями, срывая последний эполет с плеча, швыряя его в сторону партнёра. Тот пролетает в сантиметре от виска, падает за спиной, а Чонгуку вдруг так до надрывного смешно. Вывел на эмоции такого крутого мальчика, что чуть ли не всю индустрию, по его словам, держит в кулаке за яйца. А злится и ведётся совсем как юноша. — Мудак, — смеётся резко и грубо, скрывая слишком довольную улыбку за ладонью, походя на отчаянного безумца, озвучившего свой коварный план протагонисту. Он почти выпрыгивает вперёд, цепляет пальцами шлёвки на чужих брюках и тут же замирает, уставившись в камеру, как олень, застигнутый врасплох фарами на автомагистрали. — Снято. Закончили! — низким театральным голосом Ким Намджун, который просил величать себя богом, растягивает слова, чуть ли не распевая их. Он — рассыпающийся на комплименты режиссёр, впервые в жизни чуть ли не пустивший слезу от своей постановки. Он — Серджо Леоне, только что завершивший съёмки «Однажды в Америке», он Эннио Марриконе, давший голос «Профессионалу». Он чувствует себя гением в шаге от безумства, который вот-вот докажет всему миру, что заблуждался далеко не он, а все остальные. Несмелые, но восторженные хлопки доносятся с разных концов помещения, со сцены походящие на оглушающие овации. И это вводит в транс. Чонгук никогда такого не ощущал. — Феерия! Нерв! Напряжение! Эротизм и животные эмоции. Оно. Это оно. Я уже вижу это в печати. Некоторые снимки даже не требуют ретуши. Нет, — Ким подпрыгивает на месте, огибая несколько столов, хватая маленький монитор своими руками, во все глаза разглядывая застывший на нём один из кадров, — я запрещаю это ретушировать. Слышали? Эта кожа, этот блеск, эти надорванные ткани, экспрессия и вызов в глазах. Эта игра на грани фола. Господи, принесите мне сигарету, сейчас же, мне кажется, я испытал оргазм. Сати и Кристиан База Лурмана блёклые пустышки на фоне вас. Пока Намджуну услужливо подносят сигарету с пепельницей, немедленно подкуривают, Чонгук растирает веки, спрыгивая со сцены, прячась от света. Глаза слезятся от яркости и агрессивности софитов, он не понимает, то ли дико воодушевлён, то ли выжат до сухого остатка. И морально, и физически. Хочется ещё грамм сто принять, что он и планирует сделать, собираясь направиться к столику, где ранее оставил свой бокал. Тэхён растирает поднывающие лопатки с красными полосами от жёстких половиц, волосы ладонями зачёсывает назад, обнажая широкий идеальный лоб. Ему, в отличие от Чона, вдруг хочется скорее помыться и запихнуть в себя чего-нибудь сильно сладкого, чтобы перебить привкус кислятины во рту. — Налажаешь? Сорвёшь съёмочный день? — он снова насмешливо возвращает слова Тэхёну, нарочито облизывая верхнюю губу. Хочется чуть ли не как ребёнку передразнивать. Урыл, ничего не скажешь. — Заткнись, — и это не ядовито, зловеще или угрожающе, а устало и так до мерзкого безразлично и бесцветно звучит, что заводит и распаляет только сильнее. У того внутри тоже вообще-то огнём полыхает, но гордо виду не подаёт, накидывая на лицо маску полного безразличия. Чонгуку хочется сказать что-то ещё, уколоть, зацепить, но рядом снова появляется Намджун, тычет обоим в лицо камерой, спешно листает кадры, вздыхает. — Чонгук! Чон Чонгук! Ты невероятный. Это что такое? Посмотри! Тэхён, посмотри на него, — пальцем бьёт по маленькому экрану, с приближённым профилем Чона. У того шея вытянутая и напряжённая, волчий оскал в виде ухмылки на покрасневшем лице, прядь, красиво свивающая полумесяцем к кончику носа. Это и правда выглядит грандиозно. Чонгук даже сам себя не узнаёт, смотрит на своё лицо как на чужое и улыбается как придурок. Намджун в словах уже по третьему разу повторяется, всё сыплет и сыплет комплиментами без конца, восхваляет «врождённый талант», найденный им «неогранённый алмаз, к которому никто до него не смел прикоснуться», заставляя Чонгука краснеть, смеяться и болванчиком кивать. А Тэхён рядом смотрит мимо, скукоживается, похоже, весь в комок злости, негодования и брезгливости, от того, что его сейчас нахально плечом с Олимпа пытаются двигать. Это всего лишь одна съёмка, везение — и ничего более. Не на того напал. Он здесь и Гера, и Зевс, и Атлант, держащий небосвод, и чёрта с два он собирается с кем-то делить успех, который он, как заядлый лудоман, выгрызал на грани полного падения. Модельный бизнес — та ещё азартная игра. Не какой-нибудь чёртов покер или сраная лотерея, в которых на кон ты ставишь только лишь разноцветные бумажки. В этой игре, если ты к ней пристрастился и не соскочил, ставишь свою душу и тело. Подписываешь кровоточащими пальцами закладную, как на дом, и протягиваешь в руки крупье, который бесконечно крутит рулетку и остановит её в любую самую неподходящую секунду, озвучивая сухое «Чонгук в красном», а ты ставил на зеро. Но это не рулетка, а блэкджек, а у Тэхёна туз в рукаве, когда раздающий тянет «десять». Он отыграется, хотя и не проигрывал. Соперничество рождается из превосходства. И в тот день, когда семь из десяти главных журналов страны выпустили несколько впечатляющих разворотов «Модного ревю», когда имя вышло за пределы полуострова и стало ставиться в паре первым, когда заговорили и в Париже, и в Нью-Йорке, и в Милане, — Чонгук его получил. И отдавать обратно не собирался. Как и его «партнёр», который невольно превратился в соперника. Но пока… У Чонгука будет открытая монополия, пока кровожадный конкурент оголтело ищет нужную технологию.

◑

— Ты заебал! — Чимин, отвлекаясь от своего завтрака, откидывает вилку на стол, разворачивается всем телом и, хлопая длинными ресницами, вперивается вопрошающим взглядом в Чонгука. Полминуты не следует совершенно никакой реакции, кажется, его даже не услышали. Пак долго не думает, подхватывает пальцами крохотный помидор из своего контейнера и с силой запускает Чонгуку в висок. — Ты перестанешь это делать? — Какого хрена? — восклицает Чон. Он, неожиданно подавившись кофе, вскакивает со стула, отряхивая своё любимое чёрное худи от сладких капель. Полусонный рассудок ещё не успел до конца запуститься, переваривая только что услышанные слова. Он вообще не понимает, что происходит. — Ты постоянно разминаешь челюсть, она у тебя аж хрустит. Это ужасно, — Пак подносит ладонь к лицу, наглядно демонстрируя чужой жест, вскидывает брови, стараясь не улыбаться. — Это походит на… — На скучную историю, которая начинается со слов «вчера я сосал такой огромный член», — Тэхён, присутствие в гримёрке которого Чон намеренно и вполне успешно игнорировал последние минут двадцать, подаёт голос из-за ширмы. Он всё это время тихо пытался подобрать подходящие мюли к своим кашемировым брюкам, но бросил это дело и нахально решил влезть в чужой разговор. Уже не первый раз. Ким пересекает помещение поперёк, слишком вальяжно, подходит к трюмо, легко оттесняя Чимина в сторону, и начинает поправлять макияж на глазах. — А ты не понаслышке знаешь? — язвит. В его голосе столько яда, что позавидовали бы самые смертоносные змеи в мире. День начинался так хорошо, он хоть и ощущал себя вялым и сонным, но сам проснулся без будильника, вкусно позавтракал, заглянул в свою любимую кофейню, прогуливаясь пешком до работы под мягкими летними лучами солнца, нашёл у себя в плейлисте новую крутую группу, которая заряжала на полный положительных эмоций день, а вот это… Вот это вот угрюмое и надменное ебало, по-другому его и не назовёшь, одним лишь своим видом портит вообще всё. Как огромная противная туча, повисшая над головой, когда ты впервые за всё лето решил сходить на речку. Ублюдство, не иначе. Желудок аж сводит от раздражения. — Да нет, — вяло отвечает Ким, кидая оценивающий взгляд через зеркало, слегка ухмыляясь, — я просто вижу, как тебе, видимо, приходится по вечерам заглатывать, чтобы до сих пор держаться на этом месте. — Я, чтобы держаться на своём месте, по вечерам работаю, в отличии от тебя, — он одним глотком допивает остатки уже подостывшего кофе, точным и уверенным движением отправляя стаканчик в мусорное ведро рядом со своим столом. — Ты, наверное, забыл, что это такое, проёбываясь последнюю пару недель дома. — Я могу себе позволить, как ты говоришь, проёбываться, и при этом всё равно оставаться лучше тебя. Потому что я профессионал, — Ким специально акцентирует голосом последние слова. Он безучастно переводит глаза на своё отражение, подхватывая кисточку и аккуратно смахивая мелкие блёстки со щёк. — Всё, что ты профессионально делаешь, — не по делу дохуя выёбываешься. А это ничем хорошим не заканчивается, каким бы «пиздатым» ты ни был, — Чон обе ладони поднимает, изображая пальцами кавычки, и растягивает губы в лёгкой улыбке. Она явно с издёвкой. — В кинематографе есть потрясающая наглядная иллюстрация — Оберин Мартелл из «Игры Престолов». Чувак решил очень красиво повыёбываться там, где не надо, и в итоге глупо помер. — Эй, без спойлеров, — в разговор с возмущением влезает Чимин, угрожающее направляя на Чонгука вилку с наколотым на неё ещё одним помидором. Но никто не обращает на него внимания. — Так что поубавил бы ты свой гонор, — Чонгук смахивает чёлку с лица, перебирает пальцами кольцо в своей губе. — Ты, кажется, начинаешь забываться, никчёмыш. Весь твой успех — наша совместная работа. Спасибо сказать не хочешь? — Я, если ты не заметил, и один отлично справляюсь. Баннер с моей рекламой для Ck, третью неделю висящий на Хьюстон-стрит в Нью-Йорке, тому доказательство. — Ох, — отрываясь, наконец-то, от своего отражения, театрально вздыхает Тэхён, поворачиваясь и подпирая подбородок ладонью. Он больше походит на родителя, который умиляется первым шагам своего чада. — Такой взрослый мальчик, всё может сделать сам, такой самостоятельный. Умница. — Не подначивай меня, блять, — челюсть стискивается так, что аж зубы противно скрипят. Чон сам морщится от этого неприятного звука, передёргивается. Щёки начинают розоветь от подкатывающегося гнева. Тяжело. Заебал. — Тебе же нравится и развлекаться одному, да? — Тэхён подходит ближе, грубо тыкая Чона в грудь длинным пальцем, он сильно давит, болезненно даже, вынуждая отшагнуть, но лишь для того, чтобы сделать ещё шаг навстречу, непозволительно и неуместно сокращая расстояние. — Ты ведёшь опасную игру, Ким, — Чонгук огрызается, ноздри раздуваются. Он больше походит на заведённого быка на корриде, которого уже раздразнили до предельной точки, и в любую следующую секунду он с диким рёвом рванёт прямиком на тореадора. А Тэхён и есть тот самый отчаянный, решивший помахать тряпочкой перед лицом дикого зверя, лишь посмеиваясь. — Ходишь по ахуенно тонкому льду. — Небось, приходишь вечером домой, включаешь Боуи фоном, что-то вроде его Heroes, она так атмосферно подходит, да? — склоняется ещё ближе, к уху, говорит не слишком громко, но так отчётливо. Дыхание опаляет кожу. — Наливаешь себе бокал скотча, английского, верно? Я помню. Так, чисто чтобы расслабиться, а не напиться, а потом гулко стонешь, шире разводя бёдра, засовывая глубоко в себя пальчики, — Чонгук лишь боковым зрением улавливает то, как Ким сводит брови, рот шире раскрывает, почти отпуская наигранный стон, пытаясь спародировать. — Или тебе нравится засовывать эти же самые пальчики в рот, пока не начнёшь давиться, фантазируя, как тебя грубо трахают в твой красивый ротик? М? — Ким, — кулаки сжимает, чуть ли не до крови впиваясь ногтями в собственную ладонь. Жидкая магма льётся от уха прямо по груди всё ниже. Дикое и навязчивое желание: что есть силы схватить за горло, сжать, лишая кислорода, и… Сука. — Кто там с тобой в тот момент? — ещё тише, лишь для одного человека в помещении произносит, смакуя на языке эти слова, сдерживая ликующую улыбку, прекрасно видя и понимая, как он влияет на Чона. Как того всего аж выворачивает и дёргает в данную секунду. Такой беспомощный, очаровательный и теряющийся. — В твоей пустой комнате, когда ты один? — Ты. Это то ли ответная издёвка, то ли правда, то ли сарказм. Едкий и безрассудный ответ, но он работает лучше всего, что вообще мог ответить Чонгук. Слетает с языка жалящей стрелой, что пронизывает желудок. У Тэхёна вдруг руки опоясывает неприятными мурашками. Он одним лишь чужим словом давится, как безумно жаждущий, старающийся выпить море. — Чёртов мудила, — ладонь с размаху прилетает в плечо. Тэхён кривит лицом, будто его до глубины души оскорбили, смотря исподлобья с полным отвращением и пренебрежением. Он хочет ещё было что-то сказать, но парировать не получается, поэтому просто надменно вскидывает подбородок, снова так бесяче и сексуально, на манер слишком важной персоны, чтобы удосужить соперника ответом, разворачивается на пятках, хватая со стола свою бутылку с водой, и просто выходит из помещения, даже не закрывая за собой дверь. — Это что, мать твою, сейчас такое было? — Хосок, до всего этого незамеченный, тихо перекусывающий за столиком в самом углу, завис с палочками в руке и куском свинины за щекой, не решаясь её дожёвывать. У него полное ощущение того, что, если он издаст хоть какой-то лишний звук, всё вокруг схлопнется. — Да не обращай внимания, — Пак устало закатывает глаза, будто видит такую же картину каждый понедельник. Хотя, чего лукавить, он её и правда наблюдает довольно часто, поэтому уже неинтересно. Он безучастно отворачивается к зеркалу, продолжая свой утренний рабочий туалет, — это уже полгода длится. Им нужно просто потрахаться. — Завалил бы ты свою милую ебососину, Пак, — как-то слишком мягко, но вместе с тем недовольно бросает Чонгук, растирая лицо ладонями, выдыхает протяжно через нос и падает обратно на своё кресло. Он откидывает голову на спинку, глаза закрывает, картинки перед глазами носятся, навязчиво выдавая одно и то же лицо. Родинки на нём. Ему хочется уснуть. Или карандаш себе в висок вставить. Если честно, Чонгук уже изрядно устал. Вымотался, похоже. Он никому об этом не говорит, да и вряд ли скажет. Зачем кому-то знать всю эту грязь, что варится в его мозгу? Да и рассказывать не хочется. Сложно и муторно будет объяснять кому-то, что происходит внутри него, когда он сам это не очень хорошо понимает. Или просто принимать не хочет. Будто сопротивляется сам себе же. Ловит иногда нужную мысль, за которую можно потянуть и раскатать запутанный клубок из навязчивых мыслей, разложить всё по полочкам, отойти подальше, окинуть всё взглядом и воскликнуть: «блять, это же очевидно, Чон», но он всегда её отпускает. Он, как-то неосознанно, предпочитает всего этого не замечать. Играть в игры, в какие-то тупые извращённые салочки, поочередно передавая друг другу роль ведущего. И это кажется даже не то что глупым, а отчаянным. Восемь месяцев. Уже восемь грёбаных месяцев продолжается вся эта канитель, с каждым днём как будто только набирая обороты. Это снежный ком, который чертовски медленно катится с горы, но всё же катится, становится больше, тяжелее и намного опаснее. Если поначалу он выглядел вполне безобидно, как что-то просто мелькающее где-то на периферии, что можно с лёгкостью остановить, уничтожить ещё в зачатке и забыть, то сейчас… Это превратилось в массивную лавину, которую Чонгук всё пытается оседлать, слабо осознавая, что на самом деле уже давно летит лицом вниз. Осталось немного, чтобы она накрыла его с головой. Но их отношения просто вошли в привычку. По-другому не получается. Они с первого дня начали неправильно, а теперь уже никто не хочет возвращаться назад и что-то исправлять. Наступить себе на горло, извиниться, пойти навстречу с белым флагом, протягивая руку, неуверенно бормоча что-то из разряда «давай отныне жить дружно», чтобы наверняка в ответ услышать самодовольное «давай отныне ты пойдёшь нахуй»? Ха, нет уж. Лучше изводить друг друга, так хотя бы интереснее. На работу сразу идёшь с предвкушением какого-нибудь очередного пиздеца. Это эмоциональная зависимость, как адреналиновая ломка. Мерзкая, вообще-то. — Вот нахуя вы опять друг друга цепляете и выводите накануне общего вечернего мероприятия? — Твою мать, тут есть ещё один человек? Чонгук походу вообще нахер мир вокруг замечать перестал уже. Мин, с самого утра дремлющий на рабочем диване, со стороны больше похожий просто на груду пледов и вещей, подаёт голос, высовывая заспанное и припухшее лицо из капюшона. — Чтобы крыситься потом и портить всем настроение? С вами обоими же можно нормально разговаривать, но это ж надо, ебать, чтобы звёзды сложились и у вас обоих было хорошее настроение, иначе любая общая болтовня превращается в какую-то битву «кто лучше подъебёт», с игнором того факта, что вокруг как бы ещё люди имеются. — Не бойся, — Чон бесцветно кидает в потолок, даже не открывая глаз, продолжая тихо медитировать в своём кресле, — никто не будет сегодня портить тебе настроение. Я не приду. — Хорош заливать, — Юнги скидывает вещи, принимает вертикальное положение, всовывает лодыжки в свои цветные кроксы. — Ты каждый раз это говоришь, и всё равно приходишь, потому что гордость поперёк горла стоит. — Он пересекает гримёрку в три шага, хватает у Хосока из тарелки кусок мяса, закидывая в рот. Продолжает бурчать с набитым ртом так, что даже вылетают маленькие крошки. — И тем более тебя Намджун поимеет. В вашу же честь вся эта корпоративная хрень изначально затеивалась. Думаешь, он стерпит, что ты его кинул? Будешь потом реально за работу отсасывать. Фигурально, конечно, но ты понял. — Ладно-ладно, — Чон сдаётся, язык высовывает, мычит, кривляется как ребёнок, которого заставляют идти делать уроки вместо игры в приставку. — Дай мне остыть, спокойно отработать сегодняшний день, и обещаю, буду вечером вести себя как настоящий паинька. Даже голову в его сторону не поверну. — Вот давай без этого, — руками взмахивает, выхватывая у Чимина кружку с чаем, делает несколько шумных глотков и вместе с ней снова направляясь к своему кокону из пледов. — Просто будь сдержаннее, не провоцируй и не ведись, и всё будет замечательно. А то устроили тут невъебаться дораму на триста серий, которую даже смотреть скучно. Тошно уже от вас. — Я очень постараюсь, — Чон вдруг смеётся громче нужного, большой и указательный палец кольцом складывает, поднимает над головой, направляя в сторону Юнги, а у самого внутри всё же кто-то когтем внутренности полосует. Сказать проще, чем сделать. Он не знает, почему каждый раз как малолетний придурок поддаётся на любую, даже самую малейшую провокацию. Можно же смолчать, проигнорировать, он раньше всегда так делал, да чего лукавить, сейчас он тоже почти каждый выпад в свою сторону от любого другого человека просто пропускает мимо ушей. Потому что, по его мнению, это совершенно не стоит его энергии. Проще кивнуть, согласиться со всем, что ему скажут, улыбнуться и дальше жить спокойно. Но с Тэхёном это не работает. Любой его взгляд, его слово — медицинский молоточек, что каждый раз точно приходится в колено, вызывая рефлекторный отклик. Чонгук рядом с ним чувствует себя вот тем самым безумно неуверенным в себе старшеклассником, что в компании друзей компенсирует собственную неполноценность через унижение самого выделяющегося. На краткие доли мгновения он даже чувствует ликующее удовольствие, взлетающую самооценку, собственную ахуенность, от которой аж кожа вибрирует, досыта кормит своё голодное эго, а потом понимает, что на самом деле делает ему только больнее. Приходя домой, падая в постель и прикрывая глаза, чувствует внутри только глубокое чувство разочарования, неудовлетворённости и пустоты. Он сам начертил идиотский сложный лабиринт в их отношениях, и выход из него потерял. Чон наивно и слепо надеется, что рано или поздно всё пройдёт само собой. Не может не. Кому-то из двоих это обязательно надоест. Тэхён найдёт новую жертву или ему просто наскучит, а Чонгук перестанет реагировать. И тогда всё наконец-то встанет на свои места, работать станет проще, а дышать легче. Возможно, так и будет. Но есть одно большое но… Чонгук очень умело и уверенно уже несколько месяцев врёт себе, что испытывает к Тэхёну только ненависть.

◕

Вечер наступает слишком быстро. Непозволительно даже. Как будто подкрадывается со спины, набрасываясь и цепляясь за плечи своими тяжёлыми когтями. Выдохнуть и расслабиться так и не удалось. Нет, на недолгие несколько часов Чонгук смог отключиться, отпустить все свои дурацкие мысли, утихомирить тлеющие под кожей угли, что иногда как что-то навязчивое выстреливали искрами в висках, пока он работал. Занимался своими делами, общался с коллегами, шутил, сходил на обед, полчаса даже повалялся на диване, наблюдая за тем, как Юнги, сгорбившись в три погибели, заливая в себя литровый энергетик, ретуширует фотографии для июльского номера W Korea. Он был уверен, что ещё пару часов — и всё внутреннее напряжение окончательно рассосётся. Нужно просто немного подождать. Обычно утихает и сегодня же должно, но отчего-то этого не происходит… Будто бы Тэхён сегодня перешагнул какую-то новую невидимую грань. Задел ногой растяжку, что была привязана к чеке гранаты, натянутой через всё тело Чонгука, выдёргивая её с корнем, и раздался взрыв. Не оглушающий, выбивающий стёкла, а локальный, больше походящий на хлопок, но всё же взрыв. И сейчас, стоя в полном зале людей, перекидываясь какими-то отрывками фраз с Чимином и Хосоком, он взглядом вновь, как будто это удивительно, останавливается на Тэхёне как раз в тот момент, когда тот выплывает в центр танцпола с бокалом в руке и какой-то девушкой. Чонгук её не знает, это то ли кто-то из моделей из другого агентства, то ли новая гримёрша, или костюмерша, да он, честно говоря, даже и знать не хочет. Она тоже вдруг его раздражает. Вот ни за что. Может быть, она милейший человек, просто ангел во плоти, сама, мать её, Дева Мария, но Чону наплевать. Она просто вьётся вокруг Тэхёна, заставляет его смеяться, так непринуждённо с ней болтать, пританцовывать вместе, и это бесит. Они оба до жжения в пальцах бесят. Своим существованием. Любой дурак, наблюдающий со стороны, сказал бы, что это обычная, совершенно банальная ревность. Это она и есть, только если Чонгуку об этом кто-то скажет вслух, он скорее всего очень недружелюбно пошлёт сходить нахуй. А то и чего похуже. Со сцены льётся музыка, диджей виртуозно переключает биты, Ким ловит их руками и бёдрами, легко двигается, это завлекает, заставляет на него смотреть, хотя не хочется. Чонгук с радостью бы отвернулся, возвращая всё своё внимание увлекательной истории Хосока, который уже минут пять очень увлечённо и эмоционально рассказывает какие-то пикантные и интересные сплетни о компании-конкуренте, но всё время отвлекается. Непроизвольно. И это тоже бесит. Он сам себя бесит. Идиот. Да в задницу всё это. Он обещал Юнги, что постарается сегодня быть хорошим мальчиком, и планирует это обещание сдержать. Он же не пиздабол, да? Тэхён делает глоток из своего бокала, ловит пальцами лишние капли на губах, он какого-то чёрта весь свет в себя засасывает и так же отдаёт его потом. Он играет с музыкой так же виртуозно, как обычно с камерой. Чонгук собирает всю выдержку, уже готовый отвернуться, но… Глаза встречаются. Первый раз за весь вечер. За полтора грёбаных часа. Чонгук фыркает от секундной мысли, что Тэхён мог всё это время его намеренно избегать. Почему? Почему он весь вечер на него не смотрит? Почему предпочитает не замечать, делать вид, что Чона не существует? Почему Чонгук сам не может со спокойной душой делать то же самое? Безразличие жжёт сильнее ненависти и колких оскорблений. Улыбка сползает с лица Тэхёна. Он смотрит в ответ несколько секунд, а затем разворачивается, кидает какие-то слова той самой девушке, что касается его плеча, кивает и двигается в сторону выхода, через секунду исчезая за дверью. Он просто ушёл? Из-за него или у Чона слишком большое самомнение? Блять, да мир же не крутится вокруг него, мир Тэхёна подавно, с какого хрена он вообще так думает? Наверняка просто вышел освежиться. И Чонгук забивает. Пытается, точнее. Двадцать минут, пока он заливает в себя любимый шотландский виски, у него получается. Очень даже хорошо. Появляется желание с кем-нибудь выпить, потрепаться о работе, познакомиться с кем-то новеньким здесь, потанцевать, может быть, да и музыкальный репертуар сменился на более знакомый, драйвовый и зажигательный. Хочется ворваться в центр зала, как в бывалой юности, прыгать как идиот, кайфовать от всего происходящего. Да и почему нет? У них крутое корпоративное мероприятие в честь ошеломительного успеха их «модного ревю». И он имеет полное право оторваться. Напиться в синеву так, чтобы продолжить потом ещё дальше с кем-нибудь по барам, приехать домой ужратым и упасть счастливым лицом в постель. Он скользит взглядом по помещению, ищет кому бы присесть на ухо, но неосознанно хочет наткнуться на нужный силуэт. Его нет. Он не вернулся. Дико навязчивая мысль «найди, найди его» набатом отстукивает по черепной коробке. Бьётся о затылок, о виски, больно скребёт во лбу. Он проклинает себя, внутренний голос кричит, воет сиреной, матом обкладывает, но Чон глушит его ещё одним большим глотком виски. Звонко стучит бокалом о барную стойку, специально организованную тут, и срывается в дверь следом. Коридоры полностью пусты, везде выключен свет, только блёклые синие полоски уличного света, что льётся из окон в помещения, пробиваются из-под дверей. Он спустился на два этажа ниже и теперь тихо по нему шатается. Это ощущается так по-особенному. Как в школе в разгар выпускного. Когда все танцуют и веселятся в актовом зале, а ты вышел передохнуть, впервые в жизни встречая это здание таким пустым и тихим. Здесь всегда шум, свет, люди, дела, разговоры, какая-то суматоха, важные персоны, диктующие правила. А сейчас ты в нём один. Ты один во всём мире в это мгновение. Такое испытываешь единожды в жизни. А Чонгук дважды. Он отчего-то уверен, что Тэхён здесь. Не ниже, не выше, а именно тут. Чувствует. Ноги сами ведут дальше, к двери с надписью «Студия J». Он тихо усмехается себе под нос. J, как ирония, да? На деле банальное, ничего не значащее совпадение. Чонгук аккуратно толкает дверь ногой, заходя внутрь, и невероятный аромат тут же бьёт по ноздрям. Тут красиво. Несколько часов назад в этой студии Чимин снимался для обложки, а реквизит и декорации ещё не успели убрать. Вместо пола поле из десятков, сотен разных цветов. Пионы, хризантемы, ирисы, маки, лютики, герберы, пробившиеся сквозь бетонный пол, расцветающие всеми известными красками. А посреди всего этого живого безумия обычный голый матрас, брошенный на пружины, на котором он. — Зачем ты здесь? — сухо, грубо, но тихо и неуверенно. Чон сам не знает, рад ли он, что выбрал нужную дверь, или разочарован. Наверное, всё-таки лучше было бы, если бы он просто забил и уехал домой. Но он уже здесь и не может сделать шаг назад. Безрассудство толкает только дальше. — Почему ты ушёл? — вопросом на вопрос. Чонгук выпивший. Достаточно, чтобы больше чем нужно показывать свои эмоции, но недостаточно, чтобы сказать, что он пьян. — Настолько неприятно находиться со мной в одном помещении? Почему ты всё время ведешь себя как сволочь? В чём твоя проблема, Ким? — В тебе, — честно отвечает Тэхён и Чонгук знает, что это правда. Не издёвка на этот раз, не ирония или желание оскорбить. А его настоящие чувства. Он — проблема для Тэхёна. Обидно. Это правда задевает. Горечью расползается под солнечным сплетением, отдаётся в рёбрах. Всё, что он делает с самого начала, — просто доставляет неудобства, мешает, раздражает, как насекомое. Чон усмехается болезненно, а Тэхён громче вторит: — Вся проблема только в тебе! — Может, перестанем? — Чонгук полностью проходит внутрь, прикрывает за собой дверь, прижимаясь к ней спиной и неслышно щёлкая замком. — Я устал. Честно. — Мы ещё не начинали сегодня, и ты сам пришёл сюда за мной, — Тэхён встаёт, склоняет голову набок и просто… смотрит. На его лице ни одной эмоции, и это пугает больше всего. Это непривычно. Он ждал там возмущения, налитых кровью от злости глаз, сдвинутых бровей, натянутой маски надменности и высокомерия, ухмылки, может, или едкой гримасы отвращения. Он хотел увидеть там хоть какие-то эмоции, а там ничего. Пусто. Будто и Чонгук сам на самом деле пустое место для него. Он сглатывает, чувствуя, как воздух начинает давить. Всё вокруг начинает давить. — Я не об этом, — он пришёл сюда с твёрдым намерением всё закончить. Любой ценой. Решить всё это дерьмо между ними, иначе, наверное… Он просто уйдёт? Из компании, с этой работы. Мало что ли модельных агентств? Ему просто надоело терпеть и себя переламывать. Эмоциональный запас пустеет с каждым днём, иссыхает. Он начинает выгорать. И, как бы сильно он ни сопротивлялся, ни бился и ни оттягивал, если нужно наступить себе на гордость и другого выхода нет — Чонгук это сделает. Он будет первым. Проигрывать тоже нужно уметь. — Давай перестанем играть в эти игры. В ту херню, что между нами. Я сдаюсь. Ритм. Бас. Грубая рокочущая музыка играет с верхнего этажа. Она приглушённая, далёкая, но проникает под кожу, оседает пузырящимся чувством под рёбрами, плавит. А ещё глаза. Хочется задохнуться, когда он так смотрит. Напряжение растягивается, не позволяя отвести друг от друга взгляд. Тэхён ничего не отвечает, только медленно облизывает губы, зажимая их зубами. Привычка. Чонгук её хорошо знает, и она так бесит. Она такая невозможная. Такая завораживающая. Красивая до безумия. Весь Тэхён невыносимо красивый. Всё это мерзко полосует по затылку. Нужно что-то сделать. Безрассудное. Вызвать на эмоцию, раз слова между ними отчаянно не работают. Чонгук делает шаг в сторону, опирается теперь на стену, затылком к ней прислоняясь, и тянется к своему ремню, подцепляя бляшку. Он опьянён. Он и соображает, и нет. — Что, блять, по-твоему, ты делаешь? — громкий вопрос без ответа. Чон скользит пальцами по джинсовой ткани, щёлкает железной пуговицей, ведёт собачку молнии вниз. Это заводит. Он запускает ладонь под резинку нижнего белья, останавливается на мгновение, тяжело сглатывает, пристально смотрит в чужие глаза, невесомо царапает кожу короткими ногтями и вздрагивает от ощущения собственного прикосновения. Он уже полутвёрдый. Не нужно много времени, чтобы завестись, когда человек напротив выглядит так. Вмиг ставший безумным и диким взгляд Тэхёна поджигает только сильнее. Добивает. Констатирует факт. — Ты собираешься подрочить тут при мне? — Ты можешь не оставаться, — Чонгук прикрывает глаза, второй рукой приподнимая свою футболку, обнажая подтянутый напряжённый живот, пытаясь не выдать то, как сильно он хочет, чтобы Тэхён остался. Сама мысль о том, что он сейчас просто подойдёт к двери и исчезнет за ней, неприятно колет в затылок. Решил быть честным, а всё равно играет. Но Ким стоит на месте, словно врос в неё. — Ты что, ты хочешь, чтобы я смотрел? — голос ломается, иссыхает, кажется, даже впервые дрожит. Это всё какой-то абсурд. Он обескуражен, напуган или… — Только если ты хочешь, — Чон ведёт ладонью по собственному члену, безумно медленно, наслаждается, даже не видя, чувствует, как Тэхён вновь и вновь облизывает и кусает губы. Он жмурится, борясь с желанием сжать себя сильнее, двинуть резче, касаясь лишь кончиками пальцев, выдыхая слишком громкое и надрывное: — ох, Тэхён… Это что-то ломает. Внутри Тэхёна. Звук его имени. Он вообще всего несколько раз из чужих уст слышал своё имя, а не сухое «Ким». А теперь это непривычно для чужого голоса низко, интимно, с желанием. Будто Чон и правда думает о нём в данную секунду. Тэхён хватается за шов на бедре собственных брюк, сжимает его, теребит, наблюдая за тем, как Чонгук неспешно ведёт ладонью вверх вниз под плотной тканью. Второй тянется выше, по груди, легко касается собственного подбородка. — Боуи, говоришь? Да, он хорошо звучит, — два пальца проходятся по губам, от уголка к уголку, с лёгким нажимом, заставляя нижнюю тянуться за прикосновениями. Затем очерчивают верхнюю, касаются языка. — Там… в моей комнате… — Чон намеренно растягивает предложение, тяжело вздыхая между каждым словом, — когда я один… ты… там… правда… со мной каждый раз ты, — Чонгук ненавязчиво облизывает фаланги одну за одной и засовывает их всё глубже в рот, снова неразборчиво выдыхая тихое: — боже, Тэхён… — Блять, — Ким слишком резко выдыхает, срываясь вперёд, и Чонгук даже ловит секундную мысль, что тот сейчас точно уйдёт, но замирает, когда кулак жёстко прилетает в стену около виска. — Ты совсем поехавший? — дыхание напрочь сбилось, Ким почти хрипит, низко так, своим чёртовым медовым баритоном. Чонгук слегка приподнимает ресницы, скользит глазами по чужому телу напротив. По напряжённой руке рядом со своей головой, на которой ярко вспыхивают вены, по плавно движущемуся кадыку, вздымающейся груди, ниже и ниже, туда, где тёмные брендовые джинсы Тэхёна с заниженной талией больше не скрывают то, что Чон здесь больше не один заведённый. Сладкое горячее чувство растекается по груди. Он его возбуждает. Охренеть. Тэхёна возбуждает то, как Чонгук касается себя под тканью белья у него на глазах. Зачем миру нужен весь крепкий алкоголь, если есть это? Тэхён жадно, как загипнотизированный, смотрит вниз, туда, где упругая розовая головка показывается над широкой белоснежной резинкой белья от Calvin Klein. Чонгук другие не носит. Он знает. Блять. Красиво. Чертовски, сука, эротично и красиво. Он не может перестать смотреть, и не хочет, не сопротивляется больше себе, а затем склоняется чуть ниже, выпуская изо рта длинную полоску вязкой слюны, походящую на сладкую медовую нить, которая тут же растекается по чересчур нежной коже. Чонгук дёргается, как молнией поражённый, глаза распахивает и замирает, когда следом подушечки пальцев его касаются. Растирают слюну и выступившие от возбуждения капли, смешивая их. Сдохнуть хочется от этого ощущения. От всего, что происходит. Тэхён разводит пальцы, любуется тем, как между ними блестят тонкие паутинки. Он поднимает голову, а в глазах черти выжаривают всё его нутро, бешено пляшут свой дьявольский танец, подпаливают рассудок. Странно видеть его таким. Нравится видеть его таким. Тэхён тянет Чонгука за запястье, заводит его невысоко над головой, прижимая к стене, выдёргивая пальцы у того изо рта и тут же заменяя их своими. Толкает сразу глубже, нажимает на корень языка, борясь с желанием зайти ещё дальше, заставить Чона давиться и задыхаться. Губы обхватывают пальцы, Чонгук водит языком вокруг фаланг, чувствует ни на что не похожий привкус чужой кожи и слюны, смакует. Тэхён касается его. Тэхён смотрит на него. Тэхён заводится из-за него. Тэхён почти постанывает от того, что чувствует из-за него. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Блять. Тэхён. Собственные пальцы сжимаются у основания члена, и Чонгук несдержанно стонет от ощущения. — Тише, ты же не хочешь, чтобы нас кто-то услышал, — почти на грани шёпота выдыхает, вытаскивая влажные пальцы, позволяя Чону свободно захватить воздух губами. Тянется к собственным штанам, нервно срывая ремень и молнию. — На этаже никого нет, все веселятся наверху. — Они будут нас искать. — Да, будут. — Плевать, — Тэхён небрежно бросает заведённое над головой Чонгука запястье, перемещается к шее, оглаживает её и стискивает в кулак футболку на груди. Он загнанно дышит несколько секунд, а затем бездумно шпилем Нотр-Дама падает вперёд. Целует. Он его целует. Так страстно, грубовато даже. Чонгука разрушает. Разбирает на отдельные блядские клетки. Он хотел этого, ожидал, но всё равно удивляется и поджимает пальцы на ногах. Он не был уверен, что вообще когда-либо будет целовать Тэхёна. Что ему это позволят. Их губы двигаются быстро, отчаянно, несдержанно. Ким прикусывает нижнюю губу Чонгука, оттягивает её, втягивает в рот, посасывает, почти болезненно, и отпускает, чтобы тут же нырнуть в чужой рот языком, очертить его. Одной рукой он неуклюже стаскивает с себя джинсы, при этом делая шаг назад, потягивая Чона за футболку за собой. Он наступает на цветы, сминает их и падает назад, когда натыкается на матрас. — Там, в твоей пустой комнате, когда ты один, что делаю… я? — очень спешно лёгким движением снимает с себя джемпер через горло, сбрасывает с щиколоток штаны, полностью обнажаясь. Смотрит исподлобья, опять губы облизывает. Чёртовы губы. Блять. Красные, припухшие от поцелуев. От поцелуев Чонгука. Охренеть. — Стонешь… — пара секунд, и одежды нет, преград нет, ничего вокруг нет, кроме обнажённого Тэхёна перед глазами, который похож на лучшее произведение в мире, на мраморную скульптуру, созданную для восхищения. Его точно вылепили не люди. — Оглушающе громко стонешь, сидя на моём лице. — Сука, — вскрикивает почти, зубы обнажает, морщится болезненно, его член отзывчиво дёргается, отскакивая от живота, на который скатывается блёклая капля. Чонгук хочет смазать её с кожи языком. Блять. Он никогда не чувствовал себя на грани. Таким голодным. Вдруг одержимым. — Ну… Теперь я здесь. — Да, — всё происходит слишком стремительно, хаотично и будто не по-настоящему. Если это сон — Чонгук выстрелит себе в висок как только проснётся. Он надеется, что никогда больше не проснётся. Так будет лучше для них обоих. Он ложится на спину, дышит тяжело через нос, стучит ладонью по своей груди, безмолвно прося переместиться ближе, так, как он этого хочет, так, как не один раз представлял. Тэхён не церемонится, не спорит, не протестует, дрожит всем телом, вибрирует от безумного возбуждения и желания. У него лицо горит, вся кожа полыхает и будто зудит. Он ногу перекидывает через чужую грудь, становясь слишком открытым. Впервые таким перед своим «соперником». Чонгук стонет, когда видит крохотную родинку на внутренней стороне бедра. Такую до ужаса, до хруста костей интимную. Он обхватывает бёдра пальцами и снова жалобно стонет. Когда разводит их. Смотрит перед собой и не может собрать себя обратно в человека. Это что-то за гранью. Весь Тэхён идеальный. Со всех сторон. Потрясающий. Чонгук проводит пальцами между ягодиц, наблюдая, как под прикосновениями напрягаются мышцы, слыша, как Тэхён начинает тихо, сладко постанывать, царапая ногтями его кожу. Он заводит руку за голову, подбивая найденную там подушку поудобнее, поднимаясь чуть выше так, чтобы опалить горячим и сбитым дыханием чужую чувствительную кожу. Это будоражит и заставляет ноги и голову наливаться жидким металлом. Чонгук резко притягивает Тэхёна за бёдра ещё ближе, чтобы облизать. Быстрые, но чересчур, казалось бы, нежные прикосновения языка к чувствительной области, аккуратные и мягкие, дающие Тэхёну привыкнуть к ощущениям, утонуть в них. Он не торопится, им и некуда, а если и есть, то наплевать. Всё время мира принадлежит сегодня им двоим, и они сделают этот вечер ещё длиннее. И всё, чего хочется, — смаковать, растягивая удовольствие, сладкое и горячее. Долгожданное. Чонгук прикрывает глаза, сильнее ласково поглаживая упругие бёдра под пальцами, водит языком снова и снова, пока Тэхён, похоже, совсем теряется в пространстве. Его голос похрипывает, словно воздух застрял в гортани, а в трахеях стоны. Руки дрожат так сильно, что кажется, будто землетрясение раскалывает стены и полы этой маленькой студии. Вот-вот посыплется штукатурка с потолка и похоронит их обоих во внезапно вспыхнувшей похоти и грязи. Но это будет так ахуительно. Ладони скользят, локти подгибаются, и Тэхён падает вперёд, утыкаясь лбом Чонгуку в самый низ живота. Пушистые волосы разлетаются, щекочут член, и Чонгук вздрагивает, на секунду отстраняясь, чтобы рвано ухватить губами воздуха. Это ощущение такое невесомое, лёгкое, дразнящее, что все мышцы скручивает секундной судорогой. Горячо. Боже, как же горячо. Чонгук громко сглатывает, пытаясь держать себя в руках, и снова подаётся вперёд, упираясь острым языком, слегка растягивая. — Oh, putain, — звучно и низко стонет Тэхён на французском. Он знает, что Чонгуку это нравится. Он ему этого никогда не говорил, но Тэхён просто знает. Видел, как тот на него смотрит в эти моменты, когда он переключается на другой язык, общаясь с иностранными коллегами. Ким сходит с ума, неосознанно и неспешно раскачиваясь, прижимаясь ближе к чужому языку, стараясь пустить глубже. Так хочется. Так правильно. А Чонгук пальцы на ногах поджимает от того, каким нуждающимся в его руках ощущается этот потрясающий парень. Обхватывает мягкие бёдра, разводя их шире, и, когда пальцы вновь касаются разгорячённой кожи между ягодиц, короткие ногти впиваются и оцарапывают живот. — Сука. Чонгук. Блять. К-кольца. Чонгук останавливается, слегка отстраняясь, обдумывает слова и лукаво усмехается. Боже. Его кольца… Кольца на руке, которой он касается влажной и нагретой кожи. Он перемещает ладонь, чтобы коснуться холодным металлом самого чувствительного места, как безумный кайфуя от того, что Ким стонет и от эмоций лижет его живот. — Здесь? Вот так? — что-то похожее на хрип вырывается из груди вместо слов, когда он снова специально проводит кольцами, а затем почти рычит, потому что… блять, господи, охренеть, ты можешь забрать всё, что у меня есть… Всё, что когда-либо было. Тэхён вытягивается, аккуратно обводя языком головку. — Ты… ах… безумный, — так хочется вскинуть бёдра, резче и сильнее, но Чон лишь закусывает губу, сжимаясь. Это двухсторонняя игра, не обязательно играть в неё одному, поэтому, недолго думая, Тэхён обхватывает головку расслабленными губами, водит языком, играется с уздечкой, совсем невесомо царапает зубами. Чонгук отпускает громкий стон и тут же возвращается к своему занятию, сильнее толкаясь языком, надавливая и проникая внутрь. Глубже и напористее. Тэхёну плохо, его ведёт, как ненормального, звёзды, искры, мать его, миры сыплются вдруг перед глазами. Пышные цветастые веера расчерчивают грани сознания, не давая мыслить. Он вскидывает голову, жмурится, лихорадочно ловит губами густой и тяжёлый воздух, когда растворяется полностью лишь в ощущениях языка внутри себя. Невыносимо. Он снова падает вперёд, резко полностью вбирая в рот член, пытается сглотнуть, концентрируется, чтобы хоть чуть отвлечься и не рассыпаться. Чонгука перекручивает. Этого всего так много, а они только начали. Главное, продержаться хоть немного, иначе он всё же «проиграет», а Тэхён, кажется, только и стремится к цели довести того до истерии. Ким плавно, но уверенно движется вверх-вниз, втягивает щёки, делая это увлечённо и самозабвенно, давится, кашляет, выпускает длинную вязкую полоску слюны, снова обводя языком головку. Он где-то не здесь, он тает весь, а затем внезапно вскрикивает, пытаясь вцепиться в матрас, когда два смазанных пальца внезапно проникают внутрь. Блядство. — Гу, твою… Ах. Блять, так… Так хорошо. Медленнее, — Чонгук облизывает горячую кожу, добавляя к своим пальцам язык, явственно постанывает сам. — О черти. Тебе… Прошу. Остановись, или я… блять… кончу. Чонгук ухмыляется, откидываясь на подушку, наблюдая, как пальцы снова и снова проникают в чужое тело, растягивают. Это так красиво. Так до сумасшествия горячо. Кто-то что-то там говорил об искусстве? Да плевать на всё это. Вот эта картина перед его глазами настоящее, мать его, живое, естественное и эротичное искусство. Пусть каждый в мире его обкладывает хуями за это сравнение, но ему так, так глубоко поебать, потому что он не видел ничего лучше разгорячённого тела, серебристых капель, паутиной растягивающихся между фаланг, движущихся навстречу идеальных бёдер. Он готов вены себе вырывать. Выдирать их из-под кожи ради этой минуты. И он не хочет останавливаться. Ни за что. Не сейчас, когда почти подвёл Тэхёна к острию ножа. Он не говорит, но знает, что делает. Он хочет, чтобы Ким кончил первым, до того, как Чонгук, если ему позволят и это, войдёт в него, чтобы не быть в своих и чужих глазах таким жалким, когда он начнёт стонать и сыпаться с первых секунд, позорно изливаясь лишь от проникновения. Гордость всё ещё бьётся о виски, хоть он и готов отдать Тэхёну целиком и полностью вообще всё. Броситься к его ногам. Он вытаскивает пальцы на долю секунды, заставляя Тэхёна обманываться в мысли, что он сможет выдохнуть, а затем вгоняет, снова добавляя язык. И этого чересчур. Тэхён стискивает челюсть, шипит сквозь зубы, впивается в чужое бедро ногтями до кровоподтёков, дёргается, словно скручиваемый судорожной агонией, суматошно двигает бёдрами, прижимаясь членом к чужой груди, и кончает. Белёсые полосы растягиваются вдоль солнечного сплетения, к пупку, стекают по рёбрам на белоснежную ткань матраса. Он сжимается, пытаясь упасть вперёд, заставить Чонгука прекратить двигаться, потому что чувствительность иглами расходится по пояснице и бёдрам. Он дрожит, морщится и шепчет что-то сбивчивое себе под нос. Сознание совсем мутное и стирающееся. Но они ещё не закончили… — Тэ, чёрт, Тэ, — бормочет Чонгук, меняя их положение, опрокидывая Тэхёна на спину и нависая сверху, располагаясь между его раздвинутых ног. Он растирает следы чужого удовольствия по собственному телу, пьянеет, как бешеный, не способный ничего с собой поделать. — Я. Могу я… — Трахни меня, — слишком слабо, но чертовски уверенно хрипит Ким, вынуждая Чонгука грубо обхватить свой член ладонью у основания и закатить глаза. — Блять. Ты не можешь говорить такие вещи, Тэхён, — ему запрещено слышать такое, а Тэхёну произносить это вслух. Хоть когда-нибудь. Хоть кому-нибудь ещё. Чон наклоняется, не глядя шаря по полу, чтобы отыскать собственные джинсы с презервативами и смазкой. Не то чтобы он знал, что это произойдёт. Не то чтобы готовился. Совершенно нет. Не надеялся даже. Не думал, что такое возможно. Но всё же… Просто но всё же у него всё это с собой есть. Он почти падает от судороги в ногах, подставляя ладонь, вовремя ловя себя в пространстве, на что Тэхён лишь гортанно смеётся. И так сексуально, так остро. Всего лишь низкие вибрации голоса, тягучие, как согревшийся мёд, но перехватывающие чужое дыхание. Невыносимый. Чону нужно взять себя в руки, если он собирается продержаться хоть немного. Он вроде, как всегда, был парнем с хорошей выдержкой, умеющий держать себя в руках, но рядом с Тэхёном ощущает себя потерянным пятнадцатилетним девственником, которого способно до точки невозврата завести любое небрежно брошенное прикосновение предмета его воздыхания. Чонгук медленно и протяжно выдыхает, как мантру проговаривая про себя пресловутое «дыши, идиот, дыши». Ему нужна передышка, украсть для себя хотя бы несколько минут, чтобы вновь почувствовать себя уверенным и всесильным. Чтобы дать Тэхёну себя целиком. Чтобы самому получить то, о чём он так грезит. Потому он кладёт смазку и резинки себе за спину, оттягивая момент их всепоглощающей близости. Первой. Дикой. Боже… «Просто думай чуть поменьше». Чон тянется вперёд, опираясь одной рукой в мягкий матрас, второй смахивая с лица Тэхёна мелкие беспорядочные пряди, выбившиеся на лоб и глаза. С убранными влажными волосами Ким выглядит исключительно, словно божок, спустившийся с Олимпа, такой же первозданно превосходный. А полностью обнажённый, загорелый — он затмевает всё «высшее». Губы проходятся от виска, по скулам, скользят по подбородку и задерживаются на шее. Чон подцепляет зубами нежную кожу, втягивает её в рот. Ему нельзя, он знает, что не стоит так высоко оставлять следы, расцветающие алыми и фиолетовыми бутонами — визажисты, да и сам Тэхён будут его проклинать, пытаясь замаскировать отметины, но… чёрт возьми, блять, невозможно, Чону крышу рвёт от того, как этого хочется. Чтобы материли, ненавидели, но чтобы видеть и любоваться. Он не испытывал такого, наверное, со школьных времён, когда оставить на ком-то засос было чуть ли не квинтэссенцией чувств, желанное обозначение принадлежности, писком моды в подростковой культуре его юности. И сейчас, это даже не желание, это импульс, проходящий через всё тело, не поддающийся контролю. И эти несдержанные поцелуи расцветают на бронзовой коже, как маки в изумрудном поле на картине Моне. Так завораживающе. Никто и никогда, ничья кисть не сможет их повторить. Чонгук мнит себя художником. Безумцем. Он отрывается, втягивает носом сладковато-горький аромат кожи, ведёт ниже, к груди, обводит языком твёрдый сосок, оцарапывает его зубами. Целует подтянутый живот, касаясь каждой крохотной родинки. Одной, не хватает лишь одной, чтобы целое созвездие медведицы вырисовалось на теле Тэхёна. Перебирает пальцами тонкую, едва заметную полоску волос, смущённо убегающую всё ниже и ниже, к основанию члена. Никто из мужчин, с которым когда-либо был Чон, не ухаживали за собой так внимательно и аккуратно. Тэхён далеко не девственно гладкий, но идеальный, какой нужно. Несколько минут всех этих ласк, и Тэхён снова заведён. Это пиздец льстит. И Чонгук собирает всю скопившуюся на языке слюну, проводя по всей длине снизу вверх, смыкая губы на самом верху, щёлкая кончиком языка, играясь подушечками пальцев с уздечкой, слизывает все оставшиеся там капли. Тэхён вздрагивает, привставая на локтях, опуская взгляд, чтобы вздрогнуть ещё раз и с новой силой. Он сглатывает стон, зажмуривается, падая назад и откидывая голову, когда Чон поднимает глаза и демонстративно насаживается глубже. О боже. Потрясающе. Губы опускаются вверх-вниз, так сладко и огненно, а затем два пальца снова осторожно проникают внутрь, невесомо задевая подушечками заветную точку, посылая заряженные удовольствием частицы по коже. Ким прогибается, не отдавая себе отчёта, резко толкается глубже, до самого основания, чувствует, как голодно сжимаются чужие гланды, заставляя Чонгука давиться. — Ох, потише, воронок! — Чон отстраняется, закашливаясь, смаргивая с ресниц мелкие слезинки. — Чёрт возьми, прости. Мне… просто мне… сложно себя контролировать рядом с тобой, — Тэхён распахивает глаза, каждое слово, кажется, даётся с таким трудом, горло высохло от учащённого дыхания, голос хрип и надламывается, он шумно сглатывает, прежде чем спросить: — Воронок? Ты прозвал меня воронок? — Да, — сбивчиво шепчет Чонгук, утирая мелкие дорожки слюны в уголках губ, ухмыляется ласково, но вместе с тем как-то порочно. Он, весь такой взъерошенный, загнанный и жадный, выглядит слишком откровенно. Чон обвивает туго пальцами основание чужого члена, наклоняется вновь, оставляет лёгкий поцелуй на внутренней стороне бедра. — В нашу первую встречу… Там, в этом наряде, ты походил на воронка. Чёрно-белую изящную ласточку, затерявшуюся в аляпистом городском массиве. Красивую и недоступную, — Чон прикусывает выступающую тазовую косточку, чувствуя, как Тэхён инстинктивно отстраняется и втягивает живот. — Такой возвышенный над всем, грациозный, манящий. Свободолюбивый. Я смотрел на тебя и плавился. — Я хотел умереть от твоего взгляда тогда. От твоих прикосновений. — Ты возненавидел меня с первого дня. — Я хотел тебя. Так ужасно сильно хотел. С первой минуты. — С первого взгляда… — Блять… Чонгук! — Тэхён извивается, вскидывая бёдра, молит, кажется, задыхается почти; лицо раскраснелось, румянец стал перетекать на шею. Он шепчет. Его голос слабый, еле уловимый, но отчётливо звучащий музыкой в чужих ушах: — Прошу. Мне нужно. Пожалуйста. Так нужно, чтобы ты был внутри меня. Слова жаром оседают в груди, спускаясь по солнечному сплетению ниже, всасываясь в стенки желудка, в кровь, разнося дрожь и эйфорию по самым отдалённым клеткам. Ничего лучше этого Тэхён сказать не мог. Ничего лучше этого Чонгук никогда не слышал. Этой молящей просьбы, такого открытого и голодного Тэхёна достаточно, чтобы полностью сдаться и прекратить свои игры. Чон лишь что-то неразборчиво причитает себе под нос, то ли молится, то ли безустанно матерится. Он не глядя нащупывает рукой презерватив, срывает зубами упаковку, спешно раскатывает по себе. Слишком громко для такой тишины щёлкает крышкой бутыли со смазкой, посылая мурашки по телу Тэхёна. Тот прогибается, шире разводя ноги, жадно наблюдая за всеми движениями. Трепет, предвкушение и дикое желание — всё, что от него осталось. И чужое имя на губах. — Чонгук, — он через полуопущенные ресницы разглядывает, как тонкая полупрозрачная полоска смазки растекается по узловатым татуированным пальцам, и ему хочется их облизать. Давиться ими. Он подаётся вперёд, перехватывает одной рукой бутыль, откидывая её куда-то на пол рядом, словно прося не медлить. Воздух такой тягучий и острый. Звуки такие бритвенные. Всё вокруг ненастоящее. Это сон. Кем-то придуманный и ненаписанный роман. Это фантазии и их несбыточные образы. Это жизнь Чонгука на грани фола, отличающаяся от привычной, разбивающаяся на десятки и сотни отражений. Эта секунда, именно она, единственная и неповторимая, самая яркая и самая давящая, сродни столкновению частиц, полностью разрушающих друг друга лишь для того, чтобы переплестись и создать что-то новое, воплотить в себе целые будущие миры, наполненные смыслом или его лишённые. Это не просто секс на большом новом матрасе, в окружении полуживых цветов, в одной из десятка студий небольшого здания модельного агентства, затерянного в одном из больших городов огромнейшего мира. Это звук, тишина, свет, тень и вспышка за грудиной, в голове, мыслях, сознании. Это голые чувства. Ведь чувства самое что ни на есть первозданное. Из него рождается каждый элемент этого мира. Если убрать всё телесное, все желания и порывы, слова, размышления, стремления, освободиться от уз тела — останется лишь оно. И эта первая секунда настоящего соприкосновения с чужим телом, задержанное дыхание, на долю секунды остановившийся пульс — головокружительны до белых пятен перед глазами. Для обоих. Чонгук зажмуривается, ровно как и Тэхён, медленно входя, стараясь привыкнуть к узости и жару, сжимая мягкую упругую кожу под пальцами. Они стонут. Оба. Тэхён — низко, тихо, как рокочущий гром. Чонгук — мягко, протяжно, как ласкающий весенний дождь. Ничто не звучит в сочетании так же сладко. Чон подхватывает одну ногу Тэхёна, закидывая её себе на плечо, второй рукой приподнимая и поддерживая бедро, находя более подходящий угол. Он неспешно и плавно входит до конца, шипит себе под нос, когда чувствует себя внутри, а затем ведёт назад, почти полностью выходя, повторяя движения. Ни на что не похожее чувство. Чонгук, думает, что никогда и ни с кем не испытывал хоть что-то похожее. Никогда так долго этого не ждал. И он не может понять почему. Да и не хочет, собственно. Нахуй все мысли. Нахуй вообще всё, кроме Тэхёна под ним, вокруг него, в нём, в каждой частице воздуха рядом. — Блять, да, — шепчет Ким, слабо приоткрывая закатывающиеся глаза, рассматривая лицо напротив. Вьющаяся влажная чёлка спадает на лоб и виски, брови сдвинуты, серьги-кольца раскачиваются в ушах, нижняя губа закушена, обнажая притягательную маленькую родинку прямо посредине подбородка, взгляд прикован к движениям, что набирают обороты. Тэхён вскидывает одну руку, впиваясь в край матраса, царапая его ногтями, вторую спуская ниже, касаясь места, где они соприкасаются, собирает смазку, растирая между пальцами, а затем сгибает их, вставляя в себя вместе с членом. — Ты ненормальный, охренеть. Тэхён-а-а-а, — Чонгуку в висок выстрелили в упор, перебивая зрительные нервы, он бредит, он полыхает хуже купола Собора Парижской богоматери, вены под кожей, кажется, иссыхают, превращаясь в нити пепла. Он тянет буквы, превращая их в глубокий, почти животный рык, что вырывается откуда-то из груди. Блять! Настоящее и чистое сумасшествие. Необратимое и страшное, вообще-то. — Глубже, — шумно и низко выдыхает Тэхён, сам толкаясь навстречу, что есть силы стискивая челюсть. Он тончайшая, натянутая до предела струна, готовая в любую секунду лопнуть где-то посередине. Ему так чертовски хорошо, что хочется кричать во всё горло, просто от восторга, от искр, пляшущих перед глазами озорными огоньками, подпаливающими весь имеющийся в груди кислород. Обоих затапливает какое-то извращённое чувство обладания друг другом и необузданной страсти, что выплёскивается через край. Будто всю жизнь был голоден и вдруг ощутил на губах сладкий привкус персика. Бёдра Чонгука двигаются всё быстрее, хаотичнее, сбиваясь с темпа. Он обвивает пальцами лодыжку на своём плече, чуть сжимает, целует выступающую угловатую косточку, касается свода стопы, весь болезненно дрожит, как от сильнейшего озноба. Даже стонать тяжело, всё, что удаётся, — мелко и часто втягивать воздух, иногда забывая его выпустить. И когда судорога пробегает по ногам, он падает вперёд, упираясь локтями по обе стороны от головы Тэхёна. — Посмотри на меня, — шёпот, такой непривычно нежный и ласкающий. Чон вплетает пальцы в мягкие антрацитовые пряди, переводит секундно дыхание. У Тэхёна зрачки затопили радужку, превращая глаза в затянутое грозовыми тучами небо, готовое вот-вот обнажить яркий изломанный раскат молнии на своём полотне. И всё это мгновение кажется таким до избитого интимным и приторным, но принадлежащим только двоим. Никому не дано их судить. Никто не имеет на это права и не будет. Для кого-то банальный животный, грязный секс, для них — точка начала координат. Чонгук входит максимально глубоко, как может, делает мелкие быстрые движения, ловя губы Тэхёна собственными. Поцелуй смазанный, загнанный, кусачий и влажный. Это больше походит на хаотичные мазки. Одно дыхание, смешавшееся в общее. — Боже, не сжимайся так, прошу, Тэ… Я не могу больше. Дать тебе больше. Не выдержу. — Давай же, — Ким вытаскивает из себя пальцы, обхватывая ладонью чужую талию, пытаясь притянуть ещё ближе, позволяя Чонгуку свободнее двигаться. Он упирается в лоб напротив собственным, скользит взглядом между их тел вниз, впитывает, запоминает, зарисовывает в памяти эту картину. Он сам на пике снова, но ждёт чужой эйфории больше своей. — Прошу. Чонгуки. Так хочется, чтобы это длилось вечно, но оргазм с дикой силой маячит на периферии. Никаких барьеров, ничего больше. Только эмоции и ощущения. Чонгук резко подрывается, полностью выходя, нервным движением подцепляет презерватив, стаскивая его с себя, наугад откидывая в сторону, сгибает одну ногу, упирается пяткой в матрас, до боли поджимая пальцы на второй. Окольцовывает член тремя пальцами, непрерывно двигает кистью у самого верха, распахивая широко губы в немом стоне, наблюдая за тем, как Тэхён намеренно вытягивается в идеальную тетиву, демонстрируя свои лучшие изгибы. — На живот, — то ли просьба, то ли приказ, это не имеет значения, но Чон вздрагивает, жалящие иглы проходятся от затылка до поясницы, он замирает, полностью останавливая своё дыхание, и белёсые красивые полосы растягиваются по кремовой коже Тэхёна до самой груди. Вокруг один вакуум и мощнейший дофаминовый всплеск, проходящийся рябью по сетчатке глаза. Самая высокая сорвавшаяся нота. Тэхёна накрывает следом, второй раз за вечер, без прикосновения к себе, лишь от ощущения чужого яркого оргазма. Это так ново, необычно и обескураживающе. Чонгук, обессилевши, тут же валится рядом, широко распахивая глаза, рассматривая причудливую лепнину на потолке, стараясь выровнять напрочь сбившееся дыхание. Чёрные пятна всё ещё танцуют перед глазами, словно говоря о том, что сознание ему не нужно, его можно и потерять от гипервентиляции. — Это было жарко, — наконец-то приходя в себя, заговаривает Тэхён, он садится, опираясь на руки позади себя, склоняет голову вбок, рассматривая обнажённого, грязного и потного Чонгука на второй половине «постели». Чувствует себя чёртовым победителем. — Не то слово, — усмехается Чон, принимая следом вертикальное положение. Он наклоняется, чтобы легко укусить Тэхёна за плечо и мазнуть по нему языком, прежде чем встаёт, пытаясь размять ужасно ноющую поясницу. Если у него её так сводит, то он даже не хочет представлять, как сейчас свои мышцы ощущает Ким. — Помимо всего, я думаю, что мы ещё и пиздец как горячо и красиво смотрелись в кадре. Можем вечерком у меня или у тебя? — он игриво дёргает бровями, закусывая уголок губы. — Передёрнуть вместе под это зрелище. — М? Что? — Чонгук недоумевающе и недоверчиво оборачивается через плечо, пальцами ног подцепляя с пола своё нижнее бельё. — Есть один такой… мм… интересный нюанс, — игриво улыбается, прикусывая кончик языка. — И какой же? — недоверчиво нахмуривается Чон. — Видишь, — Тэхён вытягивает свой красивый длинный палец в сторону противоположной стены, метая взгляд между ней и вмиг вытягивающимся лицом Чонгука. — Вон там. Там горит крохотная красная лампочка. — Ты это подстроил? — Чон почти прыжком добирается до камеры, утыкаясь ошарашенным взглядом в маленький дисплей, на котором в уголке мигает красная надпись «Rec» и обнажённый Тэхён подцепляет пальцами один из цветов, вставляет его себе за ухо, сцепляет ладони в замок и поднимает над головой, сладко потягиваясь. Захотелось щёлкнуть. Бесподобный кадр. Чонгук жмёт на кнопки, останавливает запись, головой качает, сдерживая почти истерический смех. — Вообще я думал, что выключил её, но так даже лучше, — пожимает плечами, губы поджимает ехидно, а затем одновременно с Чонгуком разверзается смехом. Его смех такой потрясающий. Впервые он искреннее и светло смеётся рядом. По-настоящему. С Чонгуком, для него, а не над ним. Сердце снова сильно стучится о рёбра, говорит о чём-то своему хозяину, кричит даже. Селит что-то новое и сильное. Чонгук, кажется, догадывается, что это за чувство, но произносить его пока не готов. Страшно. Их отношения… Что с ними теперь будет? — Ну раз карту памяти всё равно придётся стащить, не стирать же, да? — Чон снимает камеру со штатива, накидывая ремешок на шею, подходит ближе, смотрит на чужое лицо через объектив. — Сделаем ещё пару кадров? — Только если… — Тэхён снова наклоняется, в охапку сгребает цветы, заваливается на спину, рассыпая их по своему телу, кладёт маленькие ромашки в ключицы, одну зажимая зубами, — мы вечером вместе отберём лучшие. Ты не ответил на моё предложение. — Это свидание? — щёлкает затвором, а затем выглядывает из-за камеры, не скрывая счастливой и тёплой улыбки. — Да, — Тэхён прикрывает глаза, ресницы дрожат. Он вдруг безумно непривычно выглядит смущённым. Румянец расцветает на щеках. Несколько минут назад так бесстыдно стонал, изгибался, вставляя в себя пальцы, доводя Чонгука до истерии, а от такого простого вопроса теряется, стесняется обнажать свои чувства. — Да, это свидание. Я тоже устал играть. Давно и очень сильно. Чонгук, кажется, сейчас реально умрёт. Захлебнётся эмоциями. Он хочет больше. Он хочет видеть больше, узнать Тэхёна, все его чувства, другие его грани, его настоящего, ведь только одни эти розовеющие щёки срывают голову. Он же наверняка может быть нежным, добрым, ласковым, весёлым, да каким угодно, Чонгук этого просто пока не знает. — Только не говорите, блять, суки, что вы вдвоём тут, — раздражённый крик раздаётся за дверью, а затем в неё прилетает кулак. — Мне похер, что вы там делаете: дерётесь, трахаетесь, разговариваете по душам, вышиваете крестиком, но чтобы через десять минут были наверху, иначе Намджун всё здание сожжёт. У Юнги в голосе столько отчаяния, что кажется, время и правда поджимает. Они переглядываются, прислушиваясь к удаляющимся по коридору шагам, и снова начинают несдержанно смеяться. — Ты любишь пасту? Это моё фирменное блюдо, — Чонгук опускается на колени, делает ещё несколько кадров, а затем склоняется и целует Тэхёна в живот между цветами, в рёбра, ключицы. — Обожаю, — вплетает пальцы в волосы, сжимает сильнее, тянет на себя, чтобы коснуться губ, шепчет в них: — Ты только флэшку из камеры забрать с собой не забудь. Я очень хочу на нас посмотреть, — они целуются. Глубоко, сладко, на этот раз ласково, как нежные любовники, а не конкурирующие соперники, пока где-то над головой затихает музыка и раздаются овации. Символично. Снова смех. Время начинает поджимать. Соперничество рождается из превосходства. И в тот день, когда ладонь с красивыми длинными пальцами легла ему на щеку, когда звук сладкого поцелуя разнёсся по пустой студии, оседая под рёбрами, Чонгук его получил. И отдавать обратно не собирается. Потому что Ким Тэхён и есть само превосходство.