Pandora

Вот и пришел конец моему затворничеству. И одиночеству вместе с ним.

Когда я только встретил ее, сразу понял. Она была создана самим Гефестом. Ее сопроводил на эту бренную землю Гермес. Она принесла за собой беды и надежду. Она Пандора.       Утром она жила в обществе, хотя ничего ее не держало в плебсе. Она свободна и легка. Но по ночам она кажется мне еще прелестнее.       Впалый живот, тёплое бедро, мерцающее в сумраке, будто живая плоть. Утончённые линии мышц, выпирающих на шее. Почти не приметное адамово яблоко. Тени ресниц, падающие на щёки темными полосками при определенном освещении…       И каждый раз засыпая, я вдыхал запах ее молочной кожи, прижимая к себе и обвивая ее талию рукой под грудью. Я гладил ее кожу, сцеплял наши пальцы в замок. Ее руки. изящные ладони, с длинными пальцами. Она очень изобретательна. Хоть она и не говорила, но я уверен, что она умеет играть на пианино. Ну или может на каком-нибдь другом инструменте.. Однако ее пальцы все равно короче моих. Я бы хотел взглянуть на то, как она перебирает струны арфы пальцами, прикрыв глаза, наклонив голову, и касаясь щекой лакированной поверхности резонаторного корпуса. А в обще мне нравится ее музыкальный вкус.       Афродита даровала ей красоту и совершенную, женскую фигуру, очерчивая, однако, талию худобой. А как красивы ее ноги.       Пандора, крадущаяся плутовка, словно кошка, ступающая мягкими лапами по своим же следам. Гермес не пожалел для нее коварства и хитрости. Пандора — «всем одаренная». В том числе и моей трепетной любовью.       Не хватало лишь афинского серебряного платья и золотого венца. Но даже если так, она была хороша и в своей (а может и не своей) поношенной, ночной рубашке. Ночнушка стекала по ней, открывая вид на длинную шею и утонченные ключицы. Линии складок волнами очерчивали самые сладкие зоны ее тела. И так ткань текла по фарфоровой коже, обрываясь около коленок. Очей моих услада.       Под покровом ночи она казалась незаконченной, домашней и настоящей. Живой, той которой родилась. Той, которую я полюбил.       Рождение Пандоры. Любопытной и кокетливой временами и безмятежной, изящной теперь. Ни один художник не передал бы эту нежную тяжесть ее бёдер и округлости груди.       Может я просто глуп словно Эпитемей, и повелся на ее длинные, каштановые волосы, локонами стекающие по плечам и лопаткам до самого таза, но я не ошибся. Ведь внешние факторы и привели меня к ней. Голос, внешность, глаза. После этого я узнал, как тонко она мыслит, как сильно она любит сидеть в ванной в одежде, как чутко воспринимает окружающий мир. После этого я понял, что это не просто влюблённость. Я люблю ее. Именно ее. Я не встречу больше женщины, которая также искусно владела бы своим телом. Ни одна женщина, не умеет говорить также коротко, но при этом передавать всю суть.       А я всегда на шаг ближе к ней чем остальные, это грело мне душу. Она часто смотрит на меня и одними глазами сообщает свои мысли, что думает о том, что говорят эти тунеядцы. А я смотрел в ответ. Глазами говорит, что все происходящее здесь несообразно, находящиеся здесь люди глупы и ведут себя соответствующе — несуразно. И я разделял ее мнение. Будто нас связывало то, что никогда бы не выстроилось ни у меня, ни у нее с любым другим человеком.             Обстоятельства так сложились, мне повезло, что я овладел ею. Первое время мне казалось, будто она на всех так смотрит, всем говорит свое мнение, втихую используя не самую цензурную лексику, что всем показывает глазами, будто думает, что я делаю и говорю абсолютный бред, и все это понимают, и моя глупость очевидна, но я не замечал за ней таких взглядов. Между делом, она всегда глазами искала меня. А я ее, хотя это и случалось по нечаяности. Но мне нравилось, что она близка ко мне.       А когда я улавливал ее улыбчивый и лукаво прищуренный взгляд, сам невольно расплывался в улыбке и будоражащей интриге — что эта плутоватая дама выкинет вновь?       Она была прелестнее всяких нимф. Ее эфемерное тепло манило меня за собой. Она утопала в нежностях по ночам, пока я целовал ее руки. Я очарован ею, своей Пандорой, несущей надежду на удачный полёт. Я проникся обожанием к ней. А на людях лишь целовал тыльную сторону ее руки. ***       Ночью, когда я подолгу не могу уснуть, я со скуки начинаю наблюдать за дрожью ее ресниц. Слушаю ее сердцебиение и считаю глухие удары. Оно всегда тихое, нужно внимательно прислушиваться, чтобы услышать. Такое размеренное. И во сне она выглядит такой незащищённой.. только грудь медленно вздымается. За это время она правда стала мне дорога.       А ведь сачала я даже не знал, как к ней подойти, когда мы встретились впервые. Тогда я и потонул в ее мелодичном голосе. Я был готов поставить на кон всего себя, я бы отказался дышать воздухом в котором нет ее запаха, если бы только мог коснуться ее. И всегда смотря на неё (что случалось неприлично часто и длилось довольно долго, потому как я просто не мог оторвать своего взгляда от неё) я думал, что эта голубка даже не осознаёт всех масштабов моей любви к ней.       Но однажды она посмотрела на меня в ответ, когда мы остались одни. Но я не отвёл взгляд. Мне было интересно. Я думал, что утону в ее карих глазах. Но она не позволила этому так просто случится. Одарив меня темным взглядом, она подошла. Медленно, со всей грацией пантеры. Лавируя между стульев, она сократила расстояние между нами, поднялась на носочки и поцеловала. Да, так и было, наш первый поцелуй. Не позволила мне утонуть. Сама утопила, закопала на дне Темзы в ил. Тогда я впервые ощутил ее бархатные губы. Не знаю, она заметила тогда, что все мои щёки искусаны изнутри? Во всяком случае сейчас она точно это знает.       Она умна. Она превосходна. Она знает как вести себя в театре, как слушать зрителей, актеров и партнера, и не пропустить ничего интересного ни в одной из этих сфер. Она знала, как наклонить голову, чтобы взгляд стал ещё более темным и очаровывающим. Она знала, как надо надуть губки и щечки, чтобы я наконец пошёл с ней в постель. Она знала как заплести пучок, чтобы удлинить и без того изящную шею. Она много знала. В том числе и обо мне. Ей не нужно было вдыхать аромат виски, витающий вокруг меня, чтобы понять, что я пил. Ей достаточно одного взгляда, чтобы понять, что я думал о ней.       Ее неестественно большие, чёрные глаза очаровывали, ее полупрозрачная кожа сводила с ума. Мне казалось, что если я протяну к ней руку, то пальцы несомненно пройдут сквозь ее очертания. И я задавался вопросом — не занимался ли я любовью с призраком? А потом она вылезает из-под одеяла и прижимается ко мне. Обнимает, по-кошачьи трется щекой о мое плечо. Я убеждаюсь, что это все по-настоящему. Я с содроганием понимаю, что она моя по-настоящему. На утро я обнаружил, что все мое постельное белье пахнет ею.       Утром она выглядела как птенчик. Только вылупившийся, с запутавшимися волосами и блестящими глазами.       Она подолгу может сидеть около зеркала и распутывать узлы в своих локонах. Никогда не рвала волосы, она ухаживала за собой, уважала себя, и из-за этого все ею восхищались. Хотя те, кто знал ее получше должно быть считали ее чудачкой. Но даже так, она никому не позволяла думать о ней плохо. Мужчины падали перед ней, как домино, но она на них даже не смотрела. Она знает себе цену.       Она не любит собак. Зато любит кошек, ей нравится их мягкая шерсть. А мне нравятся птицы. Мне нравится пропускать ее локоны сквозь свои пальцы. Мы оба в совершенстве владеем актерским мастерством. Она знает много пьес. От неё пахнет кулисами, и лакированной сценой. Она говорит, что так пахнет от меня.       Мне нравится играть с ней. На кухне например. Когда она режет яблоки и чистит их от корки, пересказывая «Маскарад» Лермонтова наизусть, пока я ищу корицу. Не знаю как это происходит, но потом я улыбаюсь и начинаю зачитывать клятву Ромео. Она сует противень с яблоками в микроволновку и подхватывает. *** — Клянусь тебе священною луной, Что серебрит цветущие деревья…       Начинаю было я, как она перебивает — О, не клянись луной непостоянной, Луной, свой вид меняющей так часто. Чтоб и твоя любовь не изменилась. О, не клянись луной непостоянной… — Так чем поклясться?       Я смотрю на нее, отыгрывая озадаченность, а она тонет в темноте, мешающейся с теплым светом вытяжки — единственного источника света на кухне. Ее вьющиеся волосы блестят последним вздохом Жако, и я не могу не забыть текст на пару секунд. — Вовсе не клянись; Иль, если хочешь, поклянись собою, Самим собой — души моей кумиром, — И я поверю. — Если чувство сердца…       Она вновь перебивает, взмахнув руками и замотав головой. Но я не обижаюсь, таков сценарий, не обижаться же на Шекспира. — Нет, не клянись! Хоть радость ты моя, Но сговор наш ночной мне не на радость. Он слишком скор, внезапен, необдуман — Как молния, что исчезает раньше, Чем скажем мы: «Вот молния». О милый, Спокойной ночи! Пусть росток любви В дыханье теплом лета расцветает Цветком прекрасным в миг, когда мы снова       Я наслаждаюсь ее мелодичной, переливающейся как музыка речью, пока она проговаривает свою длинную реплику — Увидимся. Друг, доброй, доброй ночи! В своей душе покой и мир найди, Какой сейчас царит в моей груди.       Не сдерживая улыбки я проговариваю текст дальше. — Ужель, не уплатив, меня покинешь?       Она глядит на меня, точно зная, что будет дальше. Кокетливо улыбается. — Какой же платы хочешь ты сегодня? — Любовной клятвы за мою в обмен. — Её дала я раньше, чем просил ты, Но хорошо б её обратно взять.       Я сокращаю расстояние между нами, смотря то на ее глаза, то на губы. Кажется я изображаю не те эмоции. — Обратно взять! Зачем, любовь моя?       Она тоже забылась, просто проговаривает текст, заглядывая в мои глаза —Чтоб искренне опять отдать тебе. Но я хочу того, чем я владею: Моя, как море, безгранична нежность И глубока любовь. Чем больше я Тебе даю, тем больше остаётся: Ведь обе — бесконечны.       И это было правда так. А ее голос медленно утихает, паузы увеличиваются, пока реплика вовсе не заканчивается. И я просто смотрю в ее глаза, смотрю на ее улыбку, пока она резко не меняется в лице и не произносит чужую реплику, пока не вскрикивает за Кормилицу, а после убегает к микроволновке со словами: — В доме шум! Прости (вновь произносит реплики Джульетты), мой друг. — Кормилица, иду! — Прекрасный мой Монтекки, будь мне верен. Но подожди немного, — я вернусь.       Напоследок одаряет меня нежным взглядом и отворачивается, открывая дверцу микроволновки. В нос ударяет сладкий запах запеченных яблок с мёдом и корицей. Мне нравится запекать с ней яблоки вечером. ***       Мне больше всего льстило, когда она позволяла мне забинтовывать ее. Она разрешала касаться себя только мне. Но когда я осязал бледные рубцы шрамов, когда касался ее кожи, мои пальцы начинали истекать кровью. В итоге она заживляла мои раны невесомыми поцелуями.       Я не хотел, чтобы кто-то кроме меня ее трогал. Они флиртовали с ее очаровательной внешностью за ужином как бешеные. Она игнорировала, продолжая крутить их вокруг пальца, улыбалась, делала вид, что ей не все равно. Я лишь пил вино, будто это яд и залихватски задыхался едким, сигаретным дымом.       Эти бесы пили как не в себя, и захмелев, по-идиотски улыбались, смотрели на неё сверху вниз, и подмигивали рыбьими глазками намекая на то, что можно было бы уединиться в каком-нибудь тихом местечке. Она вежливо и обходительно врала, что у них на воротнике какая-то грязь, а после уходила. Нет, исчезала. И только я видел, как она лавирует между гостей. Она из тех — кто становится антрепренером собственной судьбы. Раз она позволила мне быть рядом, значит так и должно быть. ***       Она правда с опаской смотрит на дворняг, попадающихся нам на улице, не смея упустить из поля зрения. Это наводит на некоторые соображения. Она смотрит на грозу с балкона, а молнии проскакивают в ее глазах, почти сразу же исчезая. Я радовался тому, что она не боится высоты.       Я целыми днями готов наблюдать за ней, за ее поведением, красотой, это никогда не наскучит. Она не такая как другие женщины, куртизанки, бесстыдно подмигивающие в кафе. Ее сознание гораздо глубже. Если бы она не встретила меня, она бы и не задумалась о любви. Она бы воспевала ее в стихах, но не считала бы это чем-то, без чего невозможно прожить. Она и сейчас впрочем так думает. У нее есть цели помимо того, чтобы выйти замуж и родить детей. А я размышляя об этом, думаю: " и слава богу». ***       На закате солнца вырастала ее тень, вытягиваясь на пыльной дороге. Если она того не захочет, ее в жизни не найдут. Тени ветвей прятали в себе ядовитый креозот, и я ощущал, что в любой момент могу ее потерять. Что могу потерять ее невесомые прикосновения, оставляющие после себя эфемерное тепло, за которым я тянусь, вытянувшись как жердь. Она медленно протягивала свои руки, залитые морозным светом, навстречу опускающемуся, раскаленному солнцу. Что-то тяготило ее. Мою лёгкую Пандору.       Мы часто прогуливались по городу. Но ей больше нравилось гулять в лесу. Однажды она показала мне, почему людей устраивает мимолётное чувство свободы.       Набухший сыр луны развеивал сгущающиеся сумерки. Она отворачивала голову, тянулась за лунным светом, она сияла ярче Медведицы на небе. Города, шум, деньги во всем этом уже не было смысла. Она бесценна. Никаких манер и масок, на людях она была другой, более молчаливой. И нет, это совсем не значит, что она предпочитала молчать или была тихой. Она просто умела говорить одно, а думать совсем другое. И получалось так, что оппонент два часа проболтал с ней, а нужной, достоверной информации так и не получил. Но я знаю, когда она врет.       Мы пришли прогуляться с ветром, чтобы посмотреть, как цветут лесные цветы. Странный голод преследовал меня, а танцующие тени деревьев растягивались на траве.       Она попросила подсадить ее, когда мы остановились около ствола какой-то яблони. Она хотела залезть на это дерево. Подол юбки задрался до коленей. Я сразу поправил ткань, чтобы она не поцарапалась. Она держалась руками за ствол и ветки, а сама болтала ногами и улыбалась. — высоко сижу, далеко гляжу?))       Она сидела на нижних ветках. Я не торопился залезать к ней. Листья шуршали, дрожа на ветру. Подстраховывал на всякий случай. Ветка, на которой она сидела, слегка качалась. Я случайно наступил на какой-то маленький цветок и заметил свои дрожащие руки. Вскоре она слегка наклонилась вперёд , давая понять, что собирается спрыгивать, и я ее поймал. Она обвила мою шею, своими руками и засмеялась, я закружил ее. То ли по инерции, то ли просто так. «Пускай же блестящие звезды будут моими глазами, а ветер — твоими руками.»       Она сказала это тогда с таким трепетом и блеском в глазах, что я не мог поверить в то, что это просто метафора. ***       Она та еще фантазерка, изобретательница и выдумщица. Ночью она рассказывает всякие сказки, которые выдумывает находу. И от того, какое настроение у нее было днём, зависит жанр сказок, их подача, заполненность эпитетами и олицетворениями. Например однажды она проснулась не с самым хорошим настроением, так ещё в тот день надо было к врачу… Все было нормально, пока какой-то возгривый мужчина в очереди не положил свою жилистую руку, на ее ногу. Она тогда рассказала мне не совсем сказки. Она зачитывала мне различные способы пыток. Рассказывала мне о лоботомии и других весьма жестоких способах лечения. После она опустила взгляд и выдала: — это было ужасно.. так противно… Я хмыкнул и сказал, что могу убить всех возгривых мужчин с жилистыми руками в городе, если ей от этого полегчает. Она тихо засмеялась, гладя мои распущенные, белые волосы. Она говорила, что мои волосы красивы, говорила, что они переливаются как сияние жемчужины. А ещё ей нравятся мои глаза. Странная форма зрачка, красивый цвет, и в обще моя выразительность. Она редко говорит, что любит меня. Но мне не нужны подтверждения ее чувствам.       Чувства моей неугомонной, очаровательной пассии. Я чувствую ее за километры, я точно знаю, что ее расстраивает, а что наоборот нравится ей.       Она часто говорила, что восхищается моей смекалкой и изворотливостью моего ума, а я улыбался и рассказывал ей какой-то анекдот с тонким смыслом, анекдот который поймёт не каждый, который выдумал на ходу. Анекдот, который не покажется смешным, если ты глупый ***       Девушка прикрыв глаза, расчесывала волосы, начиная с кончиков. Бретелька домашнего, тонкого платья упала с плеча. Ночь завешивала окна темнотой, заматывала солнечный шар в плотное, темное покрывало. — лишь звёздам она позволила остаться на небе.       Она готовилась ко сну. Белокурый сидя рядом, молча слушал. Она была слишком притягательной. Она казалась ему слишком изящной, утонченной чтобы коснуться ее. Но он все же протянул свою руку и поправил бретельку. — знаешь.. Ведь звезды всегда на небе, просто днём их не видно. -Да ты что.. А что насчет луны? Она тоже всегда на небе?) Юноша лениво улыбнулся. Он часто подыгрывал ей, всякий разговор превращался в усмешки и улыбчивые переглядки. Он посмотрел на ее профиль. Пухлые губки, вздернутый носик и длинные ресницы. Она сразу отрицает, слабо мотая головой. -Нет, она всегда на одинаковом расстоянии с солнцем. Всегда напротив него. Ведь если бы она все время висела на небе, то они когда-нибудь встретились бы. — да, так оно и есть..       Дома она открывала шею, в основном руки и ноги были обмотаны сетчатой лентой. Сейчас бинт свисал лишь с левого колена. Он давно смирился с ее порезами. Он всегда приходил к ней, не позволял уйти. Она стала реже этим увлекаться. Рядом с ним было чем дышать. А на улице. В одиночестве. — знаешь, там такой спертый воздух, твои духи послужили бы эффективной терапией. Заметила девушка, обходительно и вертко намекая на то, что хочет взять его рубашку. Белокурый погладил девушку по спине, пересчитывая позвонки. Сверху вниз. От С1 до L5.       Ему не жалко, но пока он не собирается уходить к шкафу. Не собирается вставать с кровати. Не собирается отходить от нее. Целует куда-то в шею. Она поднимает подбородок, открывая бóльший обзор на кожу. Любовь превращает людей в безумцев. Любопытных дам, неугомонных юношей. Прикрывает глаза, обнимая.       Сладкие мысли о ней. О запахе ее волос. О тепле.       Чувствует ее ладонь у себя на голове. Она гладит его, опускаясь к щеке. — Доброй ночи, Николай. Говорит это так тихо. Но даже ее шепот звучит завораживающе. Только через пару секунд сквозь пелену сна он понял, что его имя она произнесла с другой интонацией. Более нежной, трепетной.? Проходя сквозь бесчисленные ткани, занавеси, свет пробирается за ним через кулисы. Он не помнил как это произошло. Он полюбил ее и все тут.       Через некоторое время она кажется откладывает расчёску на тумбочку. Мысли о том, как ее утонченная тень падает на лакированные доски, на сцене.       Ощущает ее губы на своей щеке. Он не хочет, чтобы она отстранялась. Мысли о ее восковой коже, призрачных руках, очарованных глазах. О ее голосе. О ней. О Пандоре.