Твой, и только твой Граф Поповский

      Кисть легко скользит по холсту, оставляя после себя мазок тёмной краски, который позже станет частью полноценной картины. Руки по памяти ведут в нужном направлении, намечая контур лица, очерчивая скулы. Художник облизывает губы, поправляет синий берет, съехавший на лоб, и выдыхает весь воздух из лёгких, освобождая разум от лишней информации и полностью погружаясь в процесс. Перед глазами всплывает нужный силуэт, а тело, охваченное вдохновением, погружается в транс…

***

      Летом работать тяжелее всего, потому что от жары, зачастую, не спасает даже хороший кондиционер. Окна открывать бессмысленно, а липкие ленты, свисающие с потолка никак не хотят ловить всех мух, летающих по кабинету. В добавок ко всему безумно клонит в сон.       Арсений считает себя хорошим сотрудником, который уже давно заслужил повышения за два года работы на не любимом месте. Но начальство думает иначе, поэтому теперь главой отдела является очаровательная девушка с ярко-рыжими волосами и голубыми глазами — сестра одного из руководителей, которая умеет только мило хлопать наращёнными ресничками. Из-за такой несправедливости отпадает любое желание что-либо делать, поэтому Попов решает заняться чем-то отвлечённым.       На клочке ненужной бумаги, вырванной из какого-то черновика, появляются первые наброски, сделанные ручкой. Арсений скучающе опирается щекой о кулак, смотрит на рисунок откуда-то сбоку и продолжает чёркать небрежные линии. Выходит даже неплохо, не зря он четыре года учился в художественной школе. Первый завиток. Второй… пальцы сами ведут, а всё внимание фокусируется только на этом небольшом листочке, в котором Попов видит свою отдушину. На лице даже мелькает лёгкая улыбка, когда он понимает, что всё делает верно. Но когда остаются последние штрихи, кто-то наглым образом, без какого-либо предупреждения вторгается в личное пространство и вырывает рисунок, оставляя на нём длинный синий след ручки.       Арсений вздрагивает, когда перед лицом появляется чья-то рука. Дёргается назад, стараясь сосредоточиться на том, кто мог его побеспокоить.       — Интересно. — Заявляет красивый мужской голос. Его обладатель не менее привлекателен и слишком беспардонен. Теперь, когда Попов отвлёкся от своего занятия, он может легко разглядеть мужчину с русыми кудряшками, который бесцеремонно изучает портрет одинокой девушки в своих руках.       — У меня перерыв, могу себе позволить. — Зачем-то оправдывается Арсений, раздражённый визитом странного гостя, и приподнимается со стула, чтобы вернуть себе несчастный обрывок. — Вы вообще кто? К кому пришли? — Безжалостно сминает лист и выбрасывает в мусорное ведро, спрятанное под столом. Элегантно поправляет пиджак и оглядывает незнакомца с ног до головы.       — Да, извините. Забыл представиться. — Мужчина тянет руку для знакомства и улыбается. Так ярко и широко, что ещё немного и Арсений может ослепнуть. В груди щёлкает что-то похожее на страх или волнение, призывающее держаться подальше от этого чудного молодого человека. — Я — Антон Шастун, ваш новый коллега.       — Арсений Попов. — Неохотно отвечает мужчина, пожимая руку в ответ, а сам не может оторваться от игривых зелёных глаз. Ладонь у нового знакомого горячая, как палящее за окном солнце. И он весь горит, словно подожжённая спичка.       — Арсений… — Повторяет, словно пробуя на вкус. — Необычное имя, мне нравится.       Арсений заворожён. Он встречал много таких людей на своём жизненном пути, и они всегда привлекали его, потому что таили в себе великое множество загадок, которые так хотелось разгадать. Обычно на таких Попов и вёлся, а затем очень сильно жалел. Так и сейчас, в голове большими буквами светилась огромная табличка с надписью: «Опасность!!!», но тихий шёпот сердца заглушал все другие звуки: «Я хочу запечатлеть его не только на холсте».

***

      Рука художника не дрогнет ни на секунду. Все движения идеальны, кисть, словно профессиональный сёрфингист, седлающий волны, плывёт по полотну. Появляются грубые пятна, которые слабо напоминают будущие глаза, нос и губы. Пальцами растушёвываются чёткие границы, а на фартук спадают первые капельки краски. Белый холст заполняется тёмными участками, намечая блёклые очертания человека. Работа идёт полным ходом.

***

      В серый кабинет с грохотом заваливается неуклюжий, взъерошенный Антон. Он каким-то чудом умудрился зажать ручку зонтика между подбородком и плечом, при этом держа в руках два стаканчика с ароматным кофе, запах которого сразу же разнёсся по всей комнате. Безжизненное пространство, в котором всё это время сидел Арсений, в миг окрашивается всеми цветами радуги, привлекая к себе внимание, как маяк в непроглядном тумане. За окном весь день пасмурная погода и иногда с неба срывается сильный дождь, который прекращается быстро, но успевает полностью намочить всех тех, кто попался ему на пути. Антон мокрый до нитки, ботинки грязные, но детская улыбка на губах так привычно слепит, что Попов даже не пытается что-либо предпринять, только наблюдает.       Осторожно задерживает взгляд на особо большой капле, свисающей с русого завитка волос, и приветственно улыбается опоздавшему мужчине. Он до сих пор не понимает, как действует на него Антон и почему в его присутствии работается как-то спокойнее и на душе теплее… но и разбираться в этом боится.       — Это тебе! — Шастун ставит на стол Арсения один из стаканчиков, ожидая реакции и глядя на коллегу чуть дольше, чем положено по этикету, если таковой имеется. Или это у Попова в голове уже любые знаки внимания ощущаются, как что-то бо́льшее.       — Ого, спасибо. И сколько я тебе должен? — Благодарно кивает, склоняя голову в бок. Как интересно было бы оказаться у него в голове, узнать о чём он думает, чем живёт и с кем общается.       — Сто поцелуев. — Усмехается Антон, а затем хмурится, стараясь закрыть мокрый зонт. С него уже натекло воды столько, что весь кабинет в чёрных разводах, которые потом будет убирать бедная уборщица тётя Инна, бухтя себе под нос нецензурные слова о том, какие же неряхи работают в этом коллективе.       — Чего? — Погружённый в свои мысли, Арсений не сразу улавливает смысл слов и даже дёргается от такого заявления. В груди расцветает что-то мягкое и уютное, спирающее дыхание и отдающее импульсы в живот. Это похоже на настоящую тревогу, от которой ком встаёт в горле.       — Расслабься, Арс, это детская шутка. — Антон даже не смущён, а вот у Попова щёки горят и сердце отчего-то бешено колотится, будто только что его обладатель пробежал целый марафон. Он поправляет красный галстук, сдавливающий шею, и прочищает горло. Чего это он, тридцати двухлетний мужик, смущается всякой ерунды.       — Да я и не напрягался. — Вполголоса отвечает коллеге и отпивает немного кофе. Вкусный, такой как он любит — с малиновым сиропом и молоком. Как Антон умудрился запомнить это, если никогда не спрашивал?       Арсений отгоняет ненужные мысли и приступает к своей работе, списывая свой всплеск эмоций на плохую погоду и не очень хорошее настроение.

***

      Палитра перепачкана разными цветами, смешанными друг с другом, но художнику словно только это и нужно. Он мажет кистью, создавая нелепые пятна, больше похожие на детские каракули, но не останавливается. Первые желтоватые оттенки ложатся на поверхность ткани, выводя неровные линии кудрявых волос. С каждым новым слоем картина всё больше оживает, заставляя художника расплыться в довольной улыбке. Он зажимает кисть между зубами, и перепачканной тряпочкой любовно проходится по холсту, убирая ненужные потёртости. А на душе приятная грусть.

***

      Арсений сам не замечает, что от волнения у него начинает трястись нога, прыгая вверх-вниз на носке. Он сминает в руках небольшой лист бумаги, чувствуя себя девчонкой, которая никак не решается подойти к понравившемуся мальчику. Это всё бред, конечно, ему просто нравится проводить время со своим коллегой. Ничего серьёзного. Ему нравится, что тот приносит любимый кофе по утрам, не требуя за это ничего взамен. Нравится, как он сыпется с шуток Арсения, да и со своих тоже, когда другие не понимают с чего вообще можно было посмеяться. Нравится его добродушие и открытость. Нравится запах табака и цитрусов, исходящие от него и заполняющие всё пространство. Ему просто хорошо с этим человеком.       Но сегодня с Антоном что-то точно не то. Он целый день ничего не говорит, лишь перекинулся парочкой рабочих фраз и снова уткнулся в свой компьютер. На руках нет привычных колец и браслетов, а улыбается он изредка, когда случайно встречается с обеспокоенными голубыми глазами. Видеть Шастуна таким простым непривычно. Сейчас он сливается с серой массой безэмоциональных будней, которые так похожи друг на друга. Арсению до скрежета зубов и неприятного, давящего чувства в солнечном сплетении не хочется, чтобы Антон стал таким же как и все. Как будто этот лучик света, появившийся на мрачном небе, стал чем-то правильным и обыденным. С ним можно забыть о том, что в свои тридцать два, всё, чего Арсений добился от жизни — это скучная, непримечательная работа и боли в пояснице из-за сидения в одном положении. С ним казалось, что даже здесь можно найти своё призвание и радоваться любым мелочам, потому что он радовался.       Арсений поднимается с места, отбрасывая все «за» и «против». Подходит к столику Антона и ждёт, пока тот поднимет на него свои изумрудные глаза, в которых можно увязнуть, как в тягучем болоте.       — Улыбка тебе больше идёт, но без неё ты тоже выглядишь… неплохо. — «Превосходно». Не дожидаясь лишних вопросов, Арсений протягивает листок с явными чертами Шастуна, нарисованного синей ручкой: тот сидит, задумчиво склонив голову над кипой бумаг, и смотрит чуть устало, но по своему обыкновению таинственно.       Попов старается сделать вид, что происходящее ни чуть его не заботит, но внутри всё сворачивается в один большой узел только от одной тёплой и искренней улыбки, сошедшей впервые за сегодняшний день с розовых губ. Антон аккуратно выхватывает рисунок, слегка касаясь чужих пальцев и, сам того не зная, вызывает приятное покалывание в животе. Он долго разглядывает свой портрет, не произнося ни звука, даже не шевелясь. Арсению начинает казаться, что всё это было зря. Простой, ненужный порыв, попытка сделать что-то приятное, которая могла оттолкнуть или, ещё хуже, спугнуть Антона. Он уже весь напрягается от долгой тишины и, когда собирается выпалить какое-то неправдоподобное оправдание, давится воздухом.       — Подглядывал за мной?       — По памяти рисовал. — Отвечает незамедлительно, поздно понимая, что только глубже закапывает себя, и прежде чем Антон успевает как-то умело сострить, добавляет. — Тебе не нравится?       — Нравится. — Расслабляется Шастун, откидываясь на спинку кресла и не переставая разглядывать рисунок. — Для меня никто такого раньше не делал. Очень мило. Ты только ручкой рисуешь?       — Бывает красками ещё, но это так… я не профи.       — А меня сможешь нарисовать?       У Арсения душа улетает ввысь, оставляя бренное тело самостоятельно держаться на ногах. Он не моргает несколько секунд, впитывая, словно губка, все сказанные слова. Ему так не хочется разочаровываться в этом прекрасном человеке, которого сложно разгадать: заигрывает тот сейчас или всерьёз хочет позировать перед запутавшемся в себе мужчиной?       — Если дело в деньгах, я могу заплатить. — Невинные глаза, глядящие снизу вверх, хитро блестят и гипнотизируют своей красотой.       — Дело не в деньгах, это как-то… — «Слишком интимно и доверительно». Арсений чувствует подступающий к горлу комок и лёгкое головокружение. Он бы хотел списать это всё на неловкость или отвращение к тому, что с ним флиртует мужчина, но прожил уже достаточно лет, чтобы понять — он влюблён. — Неловко. Я никогда не рисовал с натуры.       — А зря, ты бы мог стать отличным художником. Даже больше, ты бы мог быть счастлив.       Слова режут без ножа, оголяя затянувшиеся шрамы. Вопреки своим болезненным чувствам, по которым Антон прошёлся, сам того не ведая, Арсений грустно ухмыляется. К сожалению, ему уже не пятнадцать, когда можно грезить о чём-то несбыточном. Не быть ему счастливым в этой жизни.

***

      Линии становятся жестче, краска ложится уже более плотными слоями, а вся одежда и даже лицо перепачкано разными цветами. Внутри шквал давно пережитых эмоций, которые живописец спешит отобразить на бумаге, будто освобождаясь из плена старых воспоминаний. Не замечает, как по виску сползает капелька пота, а дыхание сбивается, превращаясь в редкие прерывистые вздохи.       С картины в лисьем прищуре на него смотрит два ярких изумруда.

***

      Приехать домой к Антону после работы и поболтать о планах на грядущие выходные, казалось отличной идеей до того момента, пока на столе не появилась бутылка крепкого коньяка и совсем немного закуски в виде яблочного сока и нарезки из сыра. Арсений никогда не был особым сторонником алкоголя, разве что в студенческие годы память о нём осталась незабываемая, благодаря чудо-пойлу, но в более осмысленном возрасте к бутылке он просто так не прикасался. В этот раз не было повода или праздника. Был только Антон, его смешинки в глазах, ямочки из-за широкой улыбки и чувство полного спокойствия. Скорее всего именно это самое спокойствие и безмятежность сыграли с ними злую шутку.       — Сыграем в «что бы ты выбрал…»? — Предлагает Антон, когда выдаётся минутка молчания. — Я предлагаю тебе два варианта ответа, а ты должен выбрать, какой из них тебе больше подходит.       — Раз пошла такая пьянка, поехали. — Усмехается Арсений вскидывая подбородок и без стеснения разглядывая своего коллегу. По венам разливается уже горячая кровь, которая глушит все разумные мысли, а в животе пляшут черти.       — Я начну. — Голос Шастуна на удивление почти трезвый, хотя пили они одинаково. — Что бы ты выбрал… гм… быть бессмертным или иметь девять жизней?       — Пф, легко. Иметь девять жизней. — Арсений откидывается на спинку диванчика, на котором они расположились, и щурится. — Я бы стал отличным котом. — Он издаёт звук, похожий на тихое мурчание, и кончиком языка облизывает тыльную сторону ладони, не отводя взгляда от зелёных глаз. Утром ему определённо будет стыдно, но сейчас он может позволить себе всё, что так давно запрещал.       Антон приоткрывает губы в слабой улыбке. Возможно, если бы Попов был не так пьян, то заметил бы как тот волнуется.       — Моя очередь. — Арсений всем телом наваливается на стол, оставляя около десятка сантиметров между лицами. В данный момент это расстояние кажется непреодолимой пропастью, которая так манит своей неизвестностью. Попов сглатывает вязкую слюну. «Главное не смотреть на губы». — Что бы ты выбрал… — Заговорщицки начинает он, заинтересованно склоняя голову в бок. — Уметь возвращаться в прошлое и что-то исправлять или иметь возможность ставить жизнь на паузу?       Антон думает несколько секунд. Не отодвигается, не отворачивается. Смотрит с каким-то вызовом в потемневших глазах.       — Сейчас бы выбрал второе. — Серьёзный тон, который совсем ему не свойственен, окрыляет. По телу проходит целый табун мурашек, а все внутренние органы вибрируют от каких-то новых, неизведанных чувств. Во взгляде Арсения на миг появляется искорка осознанности, которая всё больше и больше поглощает его нутро. «Неужели ты сейчас…» — Теперь я. — Прочищает горло Антон. — Что бы ты выбрал: быть очень богатым, но несчастным или быть бедным и счастливым?       — С нашими реалиями все мы бедные и несчастные. — Смеётся Арсений, всё же отодвигаясь. Антон тоже усмехается, соглашаясь с этим высказыванием. В голове Попова всё ещё мерцают предположения о странном ответе Шастуна, но он откидывает их куда подальше, полностью погружаясь в игру.       — А вот ты бы отказался от… — Арсений бросает быстрый взгляд на стол. — Сыра или от минета?       — Ого! — Весело смеётся Антон, пряча лицо в ладонях. — Если я должен делать кому-то минет, то откажусь, а если мне, то прощай сыр.       — Умно. — Задумчиво отвечает Попов. — Я бы, наверное, также ответил.       — Наверное? — Шастун поднимает голову, сталкиваясь с задумчивым Арсением, и улыбка слетает с его губ. Голубые глаза бесстыдно изучают тело напротив. Взгляд хищный или хмельной. Сложно разобрать, когда у самого пелена застилает разум. Между лёгкими втискивается кол, лишая возможности сделать вдох.       — Ага. — Неопределённо взмахивает рукой Попов и поднимается с места. — Засиделся я, мне пора домой, спасибо, что пригласил.       В воздухе повисает неизвестно откуда взявшаяся недосказанность, которая позже сменяется неловкостью. Скомкано попрощавшись, Арсений уезжает домой на такси, понимая, что запутался ещё больше.

***

      Уже стоя на коленях перед своим творением, художник прорисовывает детали. Намечает линию руки, невесомо касающейся губ. Выделяет серебряные кольца и браслеты, обвивающие кисти и пальцы. Это самая важная часть процесса. Сейчас необходимо сделать всё аккуратно и правильно, чтобы не пришлось ничего исправлять после…

***

      — Чай, кофе, потанцуем? — Предлагает Антон, выглядывая из-за угла комнаты, и играет бровями, гипнотизируя этим Арсения. Это стало какой-то маленькой традицией собираться вдвоём на выходные и разговаривать обо всём на свете. Будто, сидя ежедневно в офисе и перекидываясь рабочими вопросами, они не уставали друг от друга. Наоборот, хотелось больше общаться, больше видеться, больше касаться. Арсений начал ловить себя на мысли, что его чувства могут быть взаимными, но как только дело доходило до красной черты, перейдя которую вернуться назад будет невозможно, Антон сдавал позиции, переводя всё в шутку.       — А ты умеешь? — Арсений приподнимается на локтях, чтобы лучше разглядеть Шастуна. Он такой милый в своей длинной бежевой футболке и чёрных домашних шортах, что хочется прямо сейчас обнять его и никогда больше не отпускать. Попов чувствует, как сердце снова болезненно трепещет, с силой ударяясь о рёбра.       — Танцевать?       — Ну да.       — Когда-то на школьном выпускном танцевал вальс с девчонкой. Все ноги ей оттоптал. — Пожимает плечами Антон, запуская окольцованные пальцы в копну русых волос. — А если ты про современные танцы, то там я вообще бревно. Мой максимум, это пьяная тётя Света под Верку Сердючку. — Сам же смеётся со своей шутки и кидает быстрый взгляд на взволнованного Попова.       — А медляк когда-нибудь танцевал? — Арсений вскакивает с места, подходя ближе к другу. Страх и любопытство смешиваются в один огромный ком и застревают где-то между рёбрами, не давая возможности сделать первый шаг, и в то же время запрещая отступить назад.       — Танцевал… — С заминкой отвечает Антон, внимательно следя за действиями Попова. — А ты хотел мне показать, как там двигаться? — Нервно усмехается, пряча руки в карманах.       — Там и двигаться особо не надо. — Пожимает плечами Арсений и громко выдыхает, что не ускользает от изумрудных глаз. «Сейчас или никогда». Раскрытая ладонь тянется к Антону в приглашающем жесте и замирает в центре между двумя телами. В комнате повисает оглушающая тишина, кончики пальцев немеют моментально, а в низ живота оседает булыжник, превращающий все органы в склизкую кашу. Попову кажется, что он готов провалиться сквозь землю, потому что Антон ничего не предпринимает. Просто молчит. Голова у Арсения опущена, поэтому он не видит всей палитры эмоций на лице друга, но точно уверен, что тот, как минимум, удивлён. Посмотреть, что же на самом деле происходит, страшно, поэтому он только сильнее жмурится, ожидая уже хотя бы какой-нибудь реакции, даже удара или крика.       — Прямо так? Без музыки? — Оживает Антон, всё ещё находясь в каком-то глубоком трансе.       — А тебе Сердючку надо поставить? — Теряется Арсений, всё же поднимая смущённый взгляд. Он натыкается на такого же покрасневшего Шастуна, который крутит многочисленные кольца на своих пальцах и неловко улыбается.       — Да нет, я не особо принципиальный, но у меня есть кое-что. — Он выбегает на несколько секунд из комнаты, оставляя Арсения в неудобном положении. Возвращается также быстро, как исчез. Листает что-то в телефоне, явно переживая. Спустя парочку махинаций раздаются первые ноты знакомой песни.       — Лазарев?       — Ага, обожаю его. — Радостно кивает Шастун, вытирая об штаны вспотевшие ладони. Громко дышит, словно пробежал только что целый марафон. Подходит ближе, заглядывая в голубые глаза с высоты своего роста. Как странно трепещет что-то внутри…       Неловко переминаясь с ноги на ногу, не зная, как правильно танцевать двум мужчинам, Антон мысленно спорит с собой: положить руки на плечи или на талию? Но Арсений думает быстрее, и приобнимает его за шею, оставляя между лицами расстояние, создающее иллюзию, будто это простой дружеский медляк, каких в жизни обоих было миллионы.       «Вечность. Словно поймал бесконечность.»       Дыхание перехватывает, когда Арсений вспоминает дальнейшие слова. Его пальцы невесомо касаются русых волос, вызывая маленькие взрывы в груди. Он даже не мечтал о таком: чтобы так близко, легко и хорошо.       Песня течёт дальше, словно ручей в маленькой деревушке. Каждая строчка застревает в душе и отзеркаливает в сердце.       «Вопрос задам тебе, — только не лги.»       Антон крепче сжимает руки на талии партнёра. Чувства зашкаливают и перекрывают доступ к кислороду.       «Зачем играешь со мной в эти игры?»       Арсений придвигается ближе, слабо улыбаясь. Мечется взглядом по всему лицу, но старательно избегает манящих губ.       «Всё ведь решено, но…»       Темп, в котором кружат двое, становится ещё медленнее, потому что всё внимание сосредоточено друг на друге.       «Я знаю, что       Нет пути нам обратно.»       Попову кажется или Антон опускает голову ниже… Сам слегка приподнимается на носочки, чтобы поравняться с высоченным ростом, в объятиях которого чувствует себя защищённо и расслабленно.       «С тобою неадекватно.       Давай просто упадём.»       Горячее дыхание на собственной щеке. Очень близко. В паре миллиметров. Руки, лежащие на талии, ныряют за спину и сжимают поясницу в тиски, приятно разливая тепло по всему телу. Страх и неизвестность мигает в каждом из них и отражается в глазах, но любопытство…       — Кто я тебе? — В унисон словам песни, одними губами произносит Шастун. Он весь напряжён и взволнован.       Как вообще такое возможно, чтобы двух взрослых мужчин, притягивало друг к другу с такой силой, которой не хочется невозможно сопротивляться.       «Что же значишь ты для меня?»       Арсений боится, что Антон передумает. Оттолкнёт. Накричит. Не захочет больше видеть. Он делает судорожный вдох и прикрывает глаза, прежде чем податься вперёд и коснуться мягких, пухлых губ. Быстро отстраняется, ожидая реакции.       «Всё иначе. Останови эти чувства во мне, во мне.»       — Арс. — Испуганно шепчет тихий голос. Горячая ладонь касается щеки Попова, заставляя поджилки снова и снова дрожать от интимности момента.       Антон трётся носом о чужой нос и вновь прижимается к губам. Целует нежно и осторожно, будто боится поранить. Всё нутро Арсения с оглушающим грохотом опускается вниз, вынуждая покачнуться. Голова идёт кругом, руки дрожат, а в голове пустота. Разве такое возможно?

***

      Рука дрогнула, смазывая тон лица. Разукрашенная палитра летит на пол. Кисть отскакивает в стену, оставляя тёмно-коричневое пятно. Художник вскакивает на ноги, отбрасывает подальше табуретку. Ищет взглядом, за что ещё можно зацепиться, но натыкается только на мужчину, выглядывающего на него с картины. Бросает печальный взор на беспорядок вокруг и выходит из комнаты. Время перекура.

***

      — Антон, сколько раз говорил, не заходить сюда. — Недовольный голос Арсения вырывает Шастуна из размышлений. Тот удивлённо разглядывает изрисованные холсты. На них изображены люди, пейзажи, портреты. Когда-то белоснежные стены теперь испачканы красками, что придаёт комнате особую атмосферу, чем-то напоминающую детство, беззаботность.       — У тебя же талант! Почему ты не начнёшь продавать свои картины? — Восторженно заявляет Антон, бегая глазами от одного угла к другому. Эта комната, как отдельный уголок в квартире, совсем не похожа на такой привычный порядок, который царит везде. Здесь творится хаос. Здесь живёт душа Арсения, такая же безудержная, яркая и волшебная.       — Мы об этом говорили уже, — Хмурится Попов и хватает за запястье своего парня, чтобы вывести в зал. — Это просто рисунки, так может любой.       — Да нет же! — Вырывается Шастун, заглядывая в голубые глаза. — Тебе же это нравится! Я не понимаю, почему ты не хочешь попробовать?       — Этим много не заработаешь.       — Дело разве в деньгах? Ты же успеваешь работать и параллельно рисовать.       — Тох, мне уже не двадцать лет и даже не тридцать. Людям не нужны эти…       — Ничего не знаю, я хочу, чтобы ты меня нарисовал!       — Нет, я не смогу.       — Не правда, раньше же мог.       — Ты не понимаешь. Это ответственность. А если кому-то не понравится? Ещё и деньги брать за это? А вдруг мне начнут присылать негативные отзывы. Кто-то умеет рисовать лучше меня и при этом не выставляет на показ свои творения, шанс на то, что у меня что-то получится, мизерный.       — Но он есть. — Антон закусывает губу, насупив нос. Ему очень грустно наблюдать за тем, что его любимый человек никак не хочет воплотить в жизнь свои мечты. Подходит ближе, утягивая Арсения в объятия, и утыкается лицом в тёмную макушку. — Если ты так переживаешь, можно попробовать выставлять картины под псевдонимом.       — Например, Граф Поповский? — Смеётся в грудь Антону, не предпринимая попытку обнять в ответ, ему и без этого уютно в длинных руках.       — Как вариант. Мне нравится. — Пожимает плечами, мягко улыбаясь.       — Или Арсен Великолепный! — Радуется Попов, отстраняясь. В нём загорается азарт, который становится его источником музы и вдохновения.       — И скромный. — Усмехается Антон, с удовлетворением замечая искру, охватывающую всё пространство вокруг. — Обещай, что попробуешь. — Треплет каштановые волосы, зная, что Арсений не любит, когда так делают, но ничего не говорит, только щёки дует, как маленький ребёнок.       — Я попробую, но ничего не обещаю. — Уклончиво выдаёт Попов и тянется за поцелуем. Так приятно и хорошо, когда рядом с тобой тот самый человек.

***

      Живописец загипнотизировано разглядывает картину. Берёт самую тонкую кисть в руку и зажимает её между пальцами. Макает мягкий ворс в бежево-коричневый цвет и несколько раз взмахивает им, будто прицеливаясь. На самый кончик носа мужчины, глядящего с портрета, опускается последний штрих. Родинка, которая мелькает во снах вот уже последние несколько лет, теперь красуется перед самым носом наяву. И пусть она совсем маленькая и непримечательная, но имеет огромное значение в сердце.       Щёлкает колпачок. Чёрный маркер скользит в углу картины, оставляя после себя размашистую подпись. Тот, кому она адресована должен узнать этот почерк. Внизу живота скручивается тревожный узел. Портрет завершён.

***

      Антон зажигает последние свечки на торте и прячет в пакет приготовленный подарок. Арсений, уткнувшись носом в подушку, старательно делает вид, что не слышал оглушающий грохот, доносящийся с кухни несколько минут назад, дабы не портить сюрприз. Разлепляет сонные глаза, когда его нежно целуют за ухом. Потягивается, разминая затёкшие мышцы. И улыбается. С Антоном вообще не возможно не улыбаться. Он, как солнечный зайчик, светит, заставляя жмуриться и счастливо растягивать губы.       — С днём рожденья тебя. С днём рожденья тебя. С днём рожденья, с днём рожденья, с днём рожденья тебя. — Тихонечко поёт Шастун, поднося к имениннику торт, облитый шоколадом и украшенный клубникой. На верхушке красуется статная цифра «38».       Арсений потирает лицо ладонями, откидывает в сторону одеяло, оставаясь в одном нижнем белье и радостно смотрит то на Антона, то на угощение. Секунду поразмыслив, набирает побольше воздуха в лёгкие и задувает все свечи с первого раза. Помогает отставить торт в сторону и запрыгивает на своего парня, как маленький ребёнок.       — Эй, ты вообще-то не пушинка. — Резюмирует Шастун, заваливая партнёра на кровать и покрывая его лицо и шею мимолётными поцелуями.       — Ты такой милый, Шаст. — Смеётся Арсений, прижимая к себе горячее, как и всегда, тело.       — У меня для тебя подарок. — Антон протягивает небольшой пакет, внимательно наблюдая за реакцией.       Попов с неохотой отстраняется, но с любопытством заглядывает в пакет. На дне лежит синий берет, который по всем стереотипам носят художники, и два плотных небольших листка бумаги, которые Арсений достаёт с опаской.       — Билеты? — Вопросительно интересуется он.       — Да. — Несмело отвечает Антон, пряча глаза. — Мне предложили работу в Швеции. Конечно, сначала нужно будет пройти курсы, получить квалификацию и…       — Подожди-подожди. Кто предложил? На какую должность? Это же столько документов надо и связей.       — Ну, почти… — Чешет затылок Шастун. — Я давно хотел уехать отсюда, поэтому уже пару лет рассматриваю варианты, как покинуть Россию. — Заметив удивление и замешательство на лице Арсения, Антон берёт в свои руки его ладонь и спешит объясниться. — Там, за границей, нет никаких запретов на однополые отношения и браки, а я очень хочу держать тебя за руку, не боясь осуждения и косых взглядов. Мне надоело делать вид, что мы просто друзья. Я хочу развиваться, хочу повидать мир. Эти билеты оформлены всего на две недели. Мы можем съездить туда, если нам не понравится, выберем другую страну. Но, главное, вместе. — Он мечтательно улыбается, глядя уже куда-то сквозь пространство.       — А как же родители, друзья? Здесь же вся наша жизнь, Шаст. — Страх неизвестности, охватывает Попова с головой, заставляя судорожно придумывать отговорки. Шестерёнки спросонья работают очень медленно, но адреналин ударяет в кровь.       — Никто и не говорит обрывать все связи. Мы можем путешествовать по миру. Можем открыть свою кофейню для русскоязычных граждан. Можем делать то, что нам нравится!       — Антон, я всё понимаю, но тебе не кажется, что мы уже не слишком молоды для перемен? Это нужно делать в двадцать, в двадцать пять, а мне уже под сорок. Сейчас важнее стабильность.       — Жизнь после тридцати только начинается. У нас ещё две с половиной жизни впереди и куча амбиций. За это время можно устроить революцию, стать известным, слетать в космос и изобрести лекарство от неизлечимой болезни.       — Это сложно.       — Это просто, нужно только начать. Или ты хочешь до конца жизни проработать в одном офисе, постоянно от всех скрываться и встретить старость в этой квартире? — Приняв молчание за шок, Антон снова смягчает тон и продолжает ласково, обнимая Арсения за плечи. — Послушай, я смирился с тем, что ты очень талантливый человек, который не хочет показывать миру свои шедевры. Хотя, будь у меня такая тяга к рисованию, я её обязательно использовал бы. Но мы ведь один раз живём, Арс. Так почему бы не прожить эту жизнь на все сто?       — Мне нужно подумать. — Хмуро отвечает Попов, выворачиваясь из рук.       — Ладно-ладно, я понял, давай не будем портить день. Поговорим об этом позже.       — Нет, Антон, мне нужно подумать сейчас. Я не смогу ходить с этой мыслью весь день.       — А как же кафе? Я всех наших позвал, думал отпразднуем…       — Значит отменяй. У нас же ещё целая жизнь впереди? Ещё успеем отпраздновать! — Арсений не знает почему злится. Не знает почему резко вскакивает с кровати, одёргивая в сторону одеяло. Не знает почему громко хлопает дверью спальни. Ему страшно оставлять приевшийся образ жизни. Ещё страшнее от того, что перед ним становится выбор: либо остаться с Антоном и сделать шаг в неизвестность, либо оставить всё как есть, но тогда дальше придётся идти самому.

***

      Художник снимает берет, отбрасывает в сторону кисти и вешает на крючок запачканный фартук. На деревянном каркасе стоит законченное произведение искусства, а человек, изображённый на нём и есть искусство. По картине взволнованно скользит рука, облачённая единственным перстнем на безымянном пальце, которое когда-то давно, ещё четыре года назад, ему прислали по почте из Швеции. Сколько боли, счастья, страсти и сожаления отражено в одном этом безмятежном касании.       Теперь, закончив писать портрет, живописец становится простым человеком. Выходит из образа, возвращаясь в суровую реальность, в коей нет места этому прекрасному зеленоглазому ангелу с русыми волосами, когда-то подтолкнувшего офисного планктона к живописи. Теперь перед холстом обычный мужчина с необычным именем Арсений.       Он проходит вдоль комнаты, останавливается возле комода и открывает первый шкафчик. Внутри лежит единственный конверт, в котором запечатаны все его чувства и мысли.       «Дорогой, Антон… сколько прошло? Четыре или пять лет? Маленькая надежда на то, что ты всё-ещё живёшь по тому же адресу, что прислал мне впервые, всё ещё таится во мне, потому что, как искать тебя иначе, я не имею ни малейшего понятия. Хотя, конечно, вряд ли, ты слишком активный для того, чтобы сидеть на одном месте. На что я надеюсь? — спросишь ты. Сам не понимаю. Наверное, на чудо.»       Зелёные глаза плывут по строчкам, старательно сжимая губы от того, что всё внутри переворачивается, как в огромной бетономешалке.       «Знаешь, а я ведь всё-таки попробовал выставить свои картины на показ. И, ты был прав, они понравились людям. Взлетели продажи, я уволился с работы и смог заниматься любимым делом, получая от этого не только удовольствие, но и прибыль. От этого почему-то не легче. Чувствую себя дураком, которому упорно твердили правду, вбивали в голову то, что очевидно, а он продолжал настаивать на своём.»       Розовые губы расплываются в грустной ухмылке.       «Ты задумывался когда-нибудь о том, что бы было, если бы я решился? Если бы я не был таким трусом и полетел за тобой на край света, как в этих слащавых книгах про любовь? Хотя, это тупой вопрос. Конечно задумывался, ведь ты всё это и предложил, а я по глупости отказался.»       Антон усаживается на мягкое кресло, бросая беглый взгляд на распакованную картину и качает головой.       «Возможно это было слишком эгоистично — писать тебе спустя столько времени, потому что у тебя уже может быть своя семья, даже дети… но, знай, я никого не нашёл. И не искал, если честно. Ты — лучшее, что случалось в моей жизни. Ты стал источником моего вдохновения, моим другом, моей любовью, моим смыслом. Таких людей не существует больше. Я таких не встречал.»       В горле ком, а в носу что-то предательски щиплет. Кто-то с огромным пристрастием ломает кости и выворачивает весь ворох ударивших в голову воспоминаний. Вот сейчас сложно. Не тогда — несколько лет назад, когда нужно было выбрать: вместе или порознь, а сейчас. Губы дрожат и Антон до боли закусывает их, чувствуя на языке солоноватый привкус металла.       «Скажу пока что только тебе — в независимости от твоего решения, я хочу попробовать Жить так, как хочу. Собираюсь посетить Париж. Про него многое говорят, но самое главное — это город любви. А я влюблён. До сих пор слишком наивно и простодушно, но люблю того, кто помог мне найти себя. И, как сказал очень дорогой мне человек, шанс хоть и мизерный, но он есть… так что я буду надеяться на то, что ещё не всё потеряно.»       Антон жмурится, сдерживая слёзы. Почему сейчас? Почему спустя столько лет? Ему бы прокричать на весь мир, что слишком поздно. Ему бы начать выдирать волосы. Ему бы метаться в истерике и рвать ненавистный лист бумаги, исписанный родным подчерком. Ему бы растаять прямо сейчас, чтобы перестать прокручивать все разговоры и поцелуи в дурной голове. Но вместо этого он упрямо вжимается всем телом в кресло и тихонько скулит, не позволяя себе чего-то большего.       «А если всё же слишком поздно, то я очень прошу тебя, оставь портрет, который я тебе прислал, у себя. Я вложил в него всю душу, всё то, что мы пережили с тобой вместе. Я был сосредоточен, я грустил, радовался и злился, пока писал самую сложную картину в моей практике. Я жил этим портретом, так пусть частичка меня живёт с тобой.»       На измятое письмо падает горячая капля, оставляя мокрое пятно после себя, которое Антон даже не пытается стереть, безэмоционально вчитываясь в последние строчки, подперев кулаком подбородок.       «Я улетаю через две недели, двадцать восьмого числа, так что, до этого момента, ты знаешь, где меня найти. Искренне буду думать, что ещё не поздно. Твой, и только твой, Граф Поповский!»

***

      У Арсения всегда была привычка собирать всё заранее, поэтому сейчас, расстилая постель и поправляя подушку, он полностью спокоен. В мыслях штиль, внутри умиротворение, но что-то маленькое, неприятное всё ещё давит на солнечное сплетение. Сегодня последний день, чтобы что-то исправить и что-то изменить. Но в квартире только он и звенящая тишина.       В коридоре трещит звонок и Попов спешит к двери, чтобы заглянуть в глазок и увидеть… пустоту. Последнее время такое часто бывает — видимо какой-то контакт заклинило. Но звонок повторяется и вот в дверь уже настойчиво стучат.       С опаской открывая дверь, Арсений замирает не в состоянии выговорить хоть слово. Перед ним с синим чемоданом за спиной стоит Антон, ярко улыбаясь и освещая собой всё пространство вокруг. Он, как и тогда, пять лет назад, заражает своей атмосферой сразу же. Светится изнутри каким-то особым теплом и приветливо склоняет голову в бок.       — Я ожидал хотя бы объятий. — Звучит любимый голос, и всё тело отзывается всплеском электрических разрядов, поражая насквозь лёгкие и мозг. Он совсем не изменился. Всё та же тёплая улыбка, те же игривые глаза и та самая родинка на кончике носа. Только морщинки коснулись его лица, а бывшие кудряшки стали прямыми, зачёсанными назад. Смотрит, словно и не было между ними той пропасти в несколько лет. — Следующая остановка Париж? — Сглаживает затянувшееся молчание, делая маленький шаг навстречу.       — Что это значит? — Моментально севшим голосом спрашивает Попов, боясь пошевелиться и даже моргнуть, будто то, что он видит — простой мираж, который исчезнет в ту же секунду, что он прикроет глаза.       — Bättre sent, än aldrig. — Без какого-либо акцента произносит Антон, пожимая плечами. — Что в переводе со шведского означает: «Лучше поздно, чем никогда».