Наша звезда

Впервые Джисон встретил Их, когда был еще совсем мальчишкой. Они предпочитали прятаться в лесных чащобах, обязательно – близ вод, Они носили холщовые рубахи и подвязывались травами на поясе. Деревенские их избегали, те, что дальше, в городах – и вовсе уже мифом считали, и, пожалуй, да, мифом они и были. Но Джисон Их встретил. Когда был мальчишкой. Дома шептались, что лесные – оборотни, что нечисть, что в полнолуния они могилки раскапывают, что скот помирал непременно от них, что засуха летом стояла из-за их зависти. Но когда в деревне кто-то начинал хворать, то выход был один. И он вел тропками сквозь чащобу. Но Джисон Их встретил. И у них не было жестоких глаз, они не уволокли его в свои логова, они не послали на него даже мало-мальскую порчу. Скорее, сами его испугались. – Ой, – пробормотал тогда Джисон, не зная, чего ещё сказать. Да – он забрался в своих играх слишком глубоко в лес, и да – пожалуй, нарушил какие-то вымышлено выстроенные границы между их поселениями, но двое мальчишек примерно его возраста тогда перед ним тоже стушевались и один ответил тем же: – Ой. Они все втроем были совсем похожи – пара ног и пара рук, голова, но, пожалуй, встреться они в другой ситуации, Джисон бы все равно понял, что они отличаются. Потому что отчего-то эти люди показались ему до сверхъестественного красивыми. Мальчишка поменьше был конопат и шуглив. Он растерялся и явно косил на того, что постарше, видно, пытаясь понять, как себя нужно вести. Мальчишка постарше – совсем-совсем темноволосый, словно бы угольный – нашелся быстрее. Он как-то гнетуще-тяжело нахмурил брови и прикрыл конопатого своим худым плечом так, словно бы Джисон хотел причинить кому-то вред. – Уходи, – тогда сказал он негромко, сжимая маленькие ладони в кулаки. И смотрел на Джисона чернющими блестящими глазищами исподлобья так, что у того невольно напряглись мышцы спины и в ногах запружинило. Послушаться захотелось мгновенно. Он отступил на шаг назад. И ещё на шаг. Двое перед ним вроде немного расслабились, их плечи опустились, но Джисон вдруг смущенно улыбнулся. И они опять словно бы испугались. Или не поняли. – Я Джисон. А тебя как зовут? – спросил он того, что воинственно вылез вперед. – Тебе-то что? – буркнул мальчишка. Джисон и сам не знал, чего ему. – Ну скажи, – протянул он. Мальчишка поджал губы, моргая пару раз – как-то слишком быстро, словно бы котенок. Схватил своего друга рядом за руку и поволок куда-то за кроны. Имя Джисон так и не узнал. Зато потом пару раз еще наведывался к тому же месту из какого-то глубинного чувства нестерпимого любопытства. Каждый раз рыскал, вытягивал шею, выглядывая чьи-нибудь фигуры среди чащоб, даже следы пытался различить, и непременно получил бы дома нагоняй, если б об этом кто-нибудь прознал, но он все равно никого больше там не находил. Спугнул, забил собою крупицы того, что и так денно и нощно пряталось в тенях столетних зарослей. Второй раз он встретил Их у реки, через пару лет. Тех мальчишек – те лица врезались в Джисонову память, словно ножом в талое масло вошли – там не было. Там были взрослые – все, как один, приземистые, длинноволосые и совсем черноглазые, да вот только мелькнули они лишь пару секунд и скрылись спешно, встретив притихшую у берега одинокую фигуру. И ни у кого таких глаз, как у того, чье имя Хан ещё не знал, все равно не было. Деда Мороза нужно звать трижды, в сказках у Золотой Рыбки есть лишь три желания, трижды бьет копытцем Золотая Антилопа, рассыпая монеты – Джисон не считал кого-то из Них чем-то сверхъестественно мифическим, не сравнивал, он вообще считал себя парнишкой скептичным, не разделяя взгляды и суеверия старших поколений, но на третий раз все было как-то по-особенному. Почти что сказочно. Потому что тогда были не Они, а был Он. Джисону тогда только стукнуло восемнадцать, он мечтал о путешествиях, о вылазках в город, он был открыт всему миру и хотел об этом кричать, а отец заставлял его от рассвета до заката горбатиться на плотинах и ковыряться с рыбьими сетями. Родители рассчитывали, что он прорастет, как и они, корнями в земли этой богом забытой деревушки и продолжит семейное дело, а он сбегал вечерами в лес и читал там урванные у Чан-хёна книжки про космос и крутых детективов. За ним стал увязываться кот. Непонятно откуда взявшийся, лесной, по-видимому, Джисон его дикарем ласково звал. Сначала шугливый, не подходящий ближе, а потом – с уловками Джисона и рыбьими хвостиками с дневных работ – мгновенно раздобревший и игручий. Джисон гладил рыжую шерсть и белый носик, игрался с ним травинками, то и дело отвлекаясь от Агаты Кристи, а потом кот неизменно убегал, навострившись. Сам себе хозяин. Джисон ему завидовал. И совсем не думал, что кот окажется удачливым и приведет за собой на хвостике кое-кого очень необыкновенного. Уже темнело. Джисон едва различал строки и был готов собираться домой, а лохматый дикарь все никак не собирался уходить, деловито и сыто греясь о человеческий бок. В один момент лесной гул прорезало мелодичное, мягкое, вкрадчивое: – Суни? Джисон вскинулся. И с размаху налетел на стену знакомой непроглядной черноты блестящих внимательных глаз. Кот – по-видимому, не такой уж сам себе хозяин – вскинулся совершенно такой же манерой и несколько лениво подбоченился. Неторопливо потянулся, задел локоть замершего Хана хвостом с колючкой на самом кончике и посеменил мягкими лапами навстречу невысокой аккуратной фигурке. Джисон обомлел. Внутри него что-то взорвалось с оглушительным хлопком и рассыпалось мелким щекотным бисером. Парень перед ним несколько растерянно, но больше в любопытстве склонил черноволосую голову к плечу. Он был чарующе красив. Люди не могли быть настолько красивы. Люди не имели права быть настолько красивы. У Джисона в деревне был Джинни. Джинни тоже был красивым, очень красивым, но красотой словно бы порочной, сексуальной красотой, той красотой, о которой Джисон с легким смущением читал ещё в четырнадцать в сестринских романах под одеялом. Этот же парень был красив красотой светлой, тонкой, словно бы сотканной из кружева паучьих паутинок, он был прекрасен как рассвет, как сонет, он был мягок, как пуховое птичье перышко, он был нежен, как мамин бисквит на шестнадцатый День Рождения, и Джисон набросился на его лицо зрачками жадно, восторженно, пытаясь уловить каждую черточку и высечь её на своем внутреннем веке. – Так вот кем от него постоянно пахло, – усмехнулись полные губы без какой-либо враждебности. И быть может, Джисон дурак, быть может, чудак и напридумывал чего опять, как он умел, но он готов был отдать голову на отсечение, что почувствовал тогда, как из его груди что-то выглянуло робко, натянулось между ними, затрепетало и загудело. Он молчал, абсолютно поверженный. Парень перед ним улыбался спокойно, и в его глазах не было той детской воинственности, которую Джисон помнил слишком хорошо, там было иное. Легкий холод, который пробирал, который по-настоящему мог бы теперь отпугнуть и заставить его бежать сквозь высокую траву, сверкая пятками, но Хан ему не поддавался и сидел как вкопанный, вцепившись в грубый книжный переплет. Где-то запели цикады. – Я знал, что тебя встречу, – сказал тогда Он. – Я очень хотел, – признался Джисон. – И это я знал. Взгляд парня смягчился. Джисон отмер, словно бы от змеиного транса, и поспешил встать, опираясь о древесный ствол. – Имя, – поспешно затребовал он, боясь повторения ситуации из детства. Парень засмеялся негромко, цикады словно бы ему завторили, Джисон подумал, что да, что вот так вот, как этот смех, журчит вода о гальки, так мурчат теплые коты, с таким чувством вязнет патокой рот. – Минхо, – сказал Он. – А ты Джисон. – А я Джисон, – повторил Хан эхом. И так очевидно залюбовался представшей перед ним красотой, что впору б застесняться, но времени на такие чувства у него не было. – Любопытно, – пробормотал тогда Минхо, немного хищно щурясь, словно бы пытаясь Джисона в чем-то уличить, что-то в нем разворошить. Джисон не понял, что именно, но и теперь не испугался, и мгновенно позабыл все деревенские байки о том, что Они, лесные, красотой своей наделены от Дьявола, чтобы ею заманивать наивных молодых людей и девушек в густые чащобы и потом творить с ними невесть что. Джисон думал, что никто из остальных лесных не был и вполовину так же красив, как Минхо. Джисон думал, что, пусть даже если и от Дьявола, то и тот был всего лишь падшим ангелом. – Не боишься даже? – Нет. – А если так? Минхо как-то слишком быстро оказался совсем рядом, вблизи еще прекраснее, чем в паре метров. Первым инстинктом – из тех, что у человека от животных, из тех, что существуют, чтобы обороняться и избегать опасности – было вжаться спиной в кору за собой или ускользнуть прочь. А вторым было не дышать, сделать еще маленький шаг навстречу, коснуться. И этот инстинкт был не из первобытных, а из тех, что генерировала эта непонятная чувствительная ниточка между их телами. Джисон ее послушался. Медленно, словно бы во сне, осторожно, словно бы с животным диким, которого непременно нужно укротить, поднял руку, грубую от воды, ветра и древесины, и коснулся пальцами прохладного плеча Минхо. Минхо пару раз поморгал. – Любопытно, – повторил, улыбнувшись еще шире. Джисон в детстве ужасно боялся бесконечной ночной темени, но сейчас видел ее в глазах напротив и был готов в ней купаться до изнеможения. – Ты чувствуешь? – Чувствую что? – Чувствуешь. Надо сказать, Джисон и правда чувствовал. Минхо тогда тоже осторожно, едва касаясь, словно бы утренней росой по щеке задел его пальцами и отстранился, повторно зазывая с собой Суни. – Мы еще встретимся?! – почти что паникуя. Ответом Джисону была мягкая загадочная улыбка и теплый блеск колдовских умных глаз. Минхо всегда находил его сам. Появлялся и исчезал, словно тот самый кот, когда только хотел. Потому Джисон был готов к встрече с ним каждый миг своей жизни, искал глазами черноту блестящих прядей, мелькания длинных рукавов холщовой рубахи, ловил ушами поступь мягких шагов. – Знаешь, – как-то сказал Хану Минхо, мягко запрыгивая на небольшой речной булыжник, – в этом мире некоторые встречи уготованы судьбой. – И ты в нее, конечно, веришь. Минхо был необыкновенным. Все Они были. Джисон каждый раз узнавал по крупицам, украдкой заглядывал в этот потаенный мир людей, живущих в единении с природой, чутких не колдунов, но явно где-то близко, древних как мир, но с совсем молодыми лицами. Минхо знал, когда будет дождь, он знал, сколько повидал раскидистый дуб на краю лесной опушки, его слушались зверьки, словно бы понимали каждое слово, под его руками все цвело, благоухало, благоволило, Минхо всегда знал, что Джисон чувствовал, он вообще всегда словно бы знал что-то такое, что Джисону, пожалуй, никогда не было бы доступно. И Хан думал, отчего же этот необыкновенный человек вообще продолжает появляться в его скучной размеренной жизни, чем он заслужил слышать этот смех и рассказы о камушках с энергиями самых разных стихий. – Конечно, верю. Судьба, она там, – он махнул белой рукой на начинающее темнеть небо. Джисон задрал голову. – На звездах? – Вроде того. Джисон опустил взгляд и в который раз беспроглядно завяз в хитрой мудрости кошачьих глаз. – Наши звезды рядом, потому мы встретились? Минхо опустил взгляд как-то вроде бы смущенно. Джисон в довольстве дернул уголком рта. Редко когда получалось подбить Минхо на подобные эмоции. – Наша звезда, – выделил Минхо. Ниточка между ними вновь волнительно задрожала, и Джисону передалась ее дрожь. Сердце забилось встревоженной птичкой. Он вскочил на ноги, шагнул босыми ногами прямо в холодную воду и ухватил Минхо за руки в каком-то сильнейшем порыве. – Ты меня околдовал, – пробормотал он, задирая голову и внимательно бегая зрачками по все еще несколько смущенному хорошенькому лицу. Сам Джисон смущаться и не начинал никогда. Кто вообще смущается перед чем-то настолько неземным? Здесь может быть лишь восторг да и только. – Если бы вправду околдовал, – протянул Минхо, возвращая Джисону вдруг какой-то плутовской взгляд, – то ты бы уже был моим. – Я твой. – Нет. Был бы моим – стал бы кем-то вроде питомца на привязи. Слышал же, как мавки околдовывают? Был бы послушный каждой команде, безвольный, укрощенный. Джисон, если честно, подумал, что, вообще-то, укрощен. – Ты и так можешь? Сделал бы со мной? – напрягся он чуть, сжимая руки на чужих маленьких пальцах. Джисон часто думал, что его ладони почти что греховно неотесанны и грубы для этой тонкой шелковой кожи. – Кто знает, – пробормотал Минхо. Он, словно бы и сам несколько зачарованный, качнулся вперед и чуть вниз, ведь все еще стоял на камне и был почти на половину головы выше. – Но тогда бы я точно не стал бы в ответ твоим. – А ты…? – совсем упал в шепот Джисон, уже неосознанно перебирая пальцами по грубоватой ткани чужой рубахи на сильной талии. – А я, – прервал его Минхо, – чувствую, какой ты хороший, Хан Джисон. У тебя тут, – он положил руку на часто вздымающуюся в волнении крепкую жаркую грудь, – так тепло. Так живо. Ты так открыт. В тебе ни грамма лжи, нет места жестокости. Ты прост, как пять копеек, и сложен, как неограненный алмаз. Улыбаешься так светло, словно бы горя не знал. Любопытный, – он со смешком мазнул пальцами Джисону за внимательно навостренным ухом, словно б почесал, – как зверек. И тянешься так же отчаянно. Я таких не встречал. Ни среди нас, ни среди вас. И, как зверька, – Минхо склонился к лицу Джисона еще чуть ниже, его интонации как-то неуловимо поменялись, а руки – легкие, в бесконечно длинных рукавах – опустились на плечи, ноющие от работ на отцовской плотине, – я бы правда хотел тебя приручить. Джисон усмехнулся. Минхо чудесен, как солнечный свет, честен просто не по-человечески так, что иногда даже жутко, и хитер так же, как обманчивый сумрак. Подлый лис, бесконечная загадка, вязкая топь. – Ты не приручаешь зверей, – шепнул Джисон почти в раскрытые алые губы, склоняя голову, – ты говоришь, что они твои соратники. – У меня такой умный зверек, – совсем неслышно протянул Минхо в ответ, и его рот коснулся рта Джисона в чувственном теплом поцелуе, перекрывая издевку томным, вдумчивым и трепетным. Джисон сжал руки на бедрах Минхо, двигая губами в такт, пожалуй, чересчур сильно их сминая, потянул не тяжелое для него тело прочь с камня, опуская парня в холодную воду рядом с собой и с мстительной улыбкой ловя недовольное шипение в свой рот. Минхо хотел, кажется, возмутиться, назвать его прохиндеем, может, даже по плечу шлепнуть, но Джисон накинулся на него со свежими силами, так, как давно уже хотел, собирая ткань рубашки на спине, давя на поясницу, слизывая с раскрытых уст тепло летнего дня и сладость цветочного нектара. На своих он наверняка нес лишь соль, но Минхо отвечал на поцелуи с таким жадным аппетитом, наступал, журча водой, перенимал инициативу с такой несвойственной для себя и чуть неумелой пылкостью, словно бы тоже ничего вкуснее не пробовал, и то, что и так было натянуто между ними, теперь стянулось с такой силой, что даже больно стало, вот-вот – и сердце выпрыгнет следом прямиком в руки этому необыкновенному пареньку. А Джисон и не против. Мягкая трава приняла их, как родных. В черных вороньих волосах Минхо запутались травинки, вытягиваясь к нему всей своей сущностью, и Джисон ревностно их вычесал пальцами, заменил собой, чуть натягивая пряди в кулаки, получая взамен первый осторожный стон. Минхо сегодня и сейчас был лишь его, а он – лишь Минхо, и Джисон стирал чужие губы до распухших краешков, облюбовывал уязвленно вытянутую шею, пахнущую душистым шалфеем, ловил на зубы кристаллик на веревке и заключенные в смолу диковинные соцветия, пока его не перевернули решительно, наседая на живот всем своим весом, и не улыбнулись взъерошено и диковато. – Я никогда подобного не чувствовал. Столько… всего, – шепнул чуть придушенно Минхо, инстинктивно то и дело двигая своим тазом о Джисонов. Джисон знал – Минхо всегда чувствовал все словно бы по-другому. Он мог знать, что ощущал Джисон, но понять, как он это ощущал – гораздо реже. Словно бы инопланетянин из позабытой в лесу книжки про космос, только учащийся жить среди людей. Но сейчас Джисон отчего-то был уверен – их с Минхо чувства были совершенно едины, абсолютно понятны, голы, разделены на двоих. – Я так рад, что ты меня нашел, Хан Джисон, – Минхо забрался руками под смятую ткань на животе Хана, сокровенно делясь под самое сердце: – Ты был мне предназначен. И Джисон это тоже уже знал. Он сочно мял руками доверчиво подставленное ему невинное тело, стягивал с него волнительно одежду, сцеловывая каждый пройденный ею сантиметр, чувствуя себя каким-то богохульником, осквернителем, расхитителем. Минхо с абсолютно нескрываемым удовольствием выгибался на нем настоящей змеей, царапал игруче торс и поглядывал сверху вниз из-под полуопущенных ресниц как-то властно, собственнически, так пленительно, так зазывающе, что Джисон чувствовал себя глупым медвежонком, угодившим в капкан. Он оторвался спиной от прохладной земли, чтобы позволить себя тоже раздеть, чтобы кожа к коже, и все было так естественно, так правильно, и Минхо стонал так кротко и чарующе, когда Джисон позволил себе коснуться его твердой изнывающей плоти, что, пожалуй, умри Джисон в этот самый момент, и он ничуточки бы не пожалел. Минхо прислонился раскрытыми губами к его уху, шепча что-то сбитое, проникновенное, ласково зазывая по имени, сравнивая с солнцем, и что-то про «маленький», и что-то про то, какой он хороший, что Джисон и сам то и дело стоны сквозь сжатые зубы пропускал, не в силах выносить этого безобразия на своих коленях. – Коснись меня, хен, – попросил тогда он, жалобно изломив брови. Минхо засмеялся, ожесточенно потираясь о шею Джисона носом, коротко проезжаясь всем собой по заточенной в тисках штанов твердости, издеваясь, дразня, а потом муркнул: – Как ты хочешь, чтобы я тебя коснулся, Сони? И Джисон показал это, свалив Минхо обратно в траву, на смятую кучу одежды. Показал ртом. Минхо тогда так захлебнулся блаженными мягкими стонами, так всполошенно выгнулся, теряясь, мечась, что даже ветер вокруг них зашелестел в волнении, что забегали по речной глади тени, что заухали ночные птицы. И, когда Минхо замолк, потрясенный, сам уже прирученный всем своим естеством вот этим вот обычным мальчишкой между его ног, Джисона уже не надо было касаться в ответ. Он сорвал с губ Минхо последние поцелуи – уже рассветные, с совершенно иным уже каким-то подтекстом, с чем-то совершенно затаенным, поделенным лишь между ними двумя. Луна – молчаливая робкая свидетельница их совместного падения – окончательно скрылась за горизонтом, когда Минхо одел Джисона обратно в измятые вещи и схватил за щеки, глядя не стыло по своей обычной манере, а как-то живо, жарко, так, словно бы напитался за ночь чужого тепла, прожил его, пропустил в себя и заключил ревностно в глубинках собственного сердца. Джисон знал, что теперь все было иначе. – Я тебя не пущу, – шепнул Минхо, изламывая черные брови. – Пойдем со мной, Джисон, прошу. Пошли. – Разве я могу? – он даже не воспринял это поначалу всерьез, поправляя стянутый на талии пояс. – Ты мой, – прошептал Минхо, любовно снимая с каштановой челки Хана лепестки одиноких цветов. – А я твой. Нельзя нам порознь. Ты это чувствуешь. Чувствуешь же? Это необыкновенный дар. У нас никто никого никогда не осуждает, мы – не вы. Прохладные пальцы огладили щеки, плавно обрисовывая изгибы шеи, снимая своими простыми прикосновениями страхи и сомнения, и Джисон уже знал, что никакое это не колдовство, что Минхо не роет в полнолуния никакие могилки, разве что папоротник цветущий ему показывает и в реке голышом купается, набираясь стихийных сил, заставляя Джисона умирать от вожделения где-то на бережку. Джисон словил аккуратные ладони Минхо в свои руки и оставил изнутри по поцелую. Минхо пах сухоцветами, галькой и самим Джисоном. – Ты меня околдовал, – повторил Джисон, лучисто улыбнувшись и ослепляя Минхо пуще выглянувшего утреннего солнца. Они предпочитали прятаться в лесных чащобах, обязательно – близ вод, Они носили холщовые рубахи и подвязывались травами на поясе. Деревенские их избегали, те, что дальше, в городах – и вовсе уже мифом считали, и, пожалуй, да, мифом они и были. Но Джисон повстречал этот миф лицом к лицу. Пошел с ним доверчиво рука об руку, оставив за спиной плуги, земли и плотины, и растворился вместе с ним же в извечном сумраке густых лесов.