Поэзия только путает чувства

Инеж почти все время проводит на палубе. Всматривается в горизонт в поисках того самого работоргового корабля. Постоянно лазает по снастям, забираясь как можно выше, в надежде появления чёрной точки в бесконечной голубизне моря. Толя следит за ней куда чаще, чем за морем. Постоянно напоминает ей о том, что надо перекусить или поспать. Инеж слишком часто берет на себя ночные смены. Толя тоже. Постоянно заводит разговор, аккуратно спрашивает о её прошлом, рассказывает о своем. Иногда затрагивает будущее и планы на него. Она же уходит от ответов, заметно грустнея, и Толя тут же переводит тему. А вот про настоящее она говорит. Вспоминает Кеттердам, Равку, Шухан. В одну из дежурных ночей Инеж признается, что чувствует себя потерянной. Словно даже её святые перестали указывать ей путь, хотя, она верит, сопровождают каждый её шаг. Толя хочет отвечать на откровение откровением, но это не представляется возможным. Невозможно до тех пор, пока каждый её рассказ запинается на одном и том же имени. Каз Бреккер. Он дал ей еще одну жизнь — жизнь Призрака. В ее словах весомая доля благодарности, но и горечи. Инеж как будто нехотя признается, что эта новая жизнь для Каза — только лишь великолепная инвестиция. Пожалуй, Толе этого не понять. Он не жил в Кеттердаме и не видел всех ужасов города. По словам его новых керчийских (ну хотя-бы относительно) знакомых, в том месте бояться нужно не теней и узких переулков, а самого Кеттердама. Они говорили, что он перетрет в порошок и следа не оставит любого неосторожного или слишком доброго посетителя. Но как же тогда мог этот город создать не просто первоклассного шпиона, а еще сохранить такую светлую душу, целеустремленность не привязанную к деньгам и открытую дружелюбную улыбку. Хотя, перекладывать ответственность на город неверно. Это Инеж Гафа. Ее характер и ее личность, которые не могли не восхищать, не могли не притягивать. Соленый ветер треплет ее аккуратно заплетенную косу и выбившиеся пряди тут же кудрявятся. Ее силуэт легко перескакивает с одной части вант на другую, свешивается в сторону воды и замирает без единого движения, внимательно рассматривая горизонт в подзорную трубу. Толя отвлекается от работы, подходя к борту на корме. Синее море вокруг его интересует мало, как впрочем скорость передвижения, ветра и все остальное. Инеж резко подтягивается наверх и ловко перехватывает веревки. В ее движениях столько грации, что хочется продолжать смотреть. Даже не смотреть, наблюдать. Следить за всем, что она делает и, желательно, постоянно. Маячащая фигура мелькает перед глазами и Толя опять отвлекается. За это получает слабый подзатыльник от Тамар. Гораздо сильнее бьет ее косой взгляд, когда она замечает Инеж, на которую Толя продолжает засматриваться. «Амур, любовь несчастного пытая, Ты пагубным ведешь меня путем; Услышь мольбу в отчаянье моем, Как ни один другой в душе читая.» Инеж спасла ему жизнь тогда. Заставила сердце опять работать, да в нем же и осталась. Мог ли он воспринять глубокую благодарность за чувства и симпатию? О нет, эти вещи легко отличимы друг от друга. Теплая волна поднимается в груди каждый раз, когда Инеж смотрит на него. Тьма в ее глазах не пугает, а зовет ринуться в нее с головой и не думать. Он однажды случайно увидел как Инеж расчесывает свои гладкие блестящие волосы. Кажется, нет ничего более приятного на ощупь, они так и манят коснуться, провести легким движением руки, потому что все связанное с Инеж легкое и воздушное. Одна только проблема. Никакая тьма в глазах его не зовет, ни одна прядь волос не ждет его касания. Его слова, его признания, хоть они и были бы честны и откровенны, тяжелыми мыслями осядут в ее голове. Этого допускать никак нельзя. «I loved thee, though I told thee not, Right earlily and long, Thou wert my joy in every spot, My theme in every song.» Нельзя сказать точно, было свойственно Толе легко влюбляться, да еще так сильно или нет. Суть оставалась одна, Инеж неслышно и незаметно, словно тень, словно призрак пробралась в его сердце, в его душу и никак не хотела отпускать. Опять же, это не совсем правда. Сама Инеж Гафа продолжала замолкать на упоминании Каза и отворачиваться в сторону, меняя тему разговора. Было бы легче его возненавидеть. Бреккер, который любит только деньги, для которого она всего лишь выгодная инвестиция и он будет держать ее подле себя пока она приносит прибыль. Только вот он ведь ее отпустил. Позволил плыть и выполнять свои собственные цели и мечты. Быть может это все его сложный коварный план. Но Толя не был слепым. Подмечал каждый взгляд, которым Каз одаривал Инеж, особенно, когда она не смотрела. Не скажет, не дотронется, даже не кивнет, но посмотрит так красноречиво, что Толе хочется вырвать себе сердце, чтобы больше никаких сложных смешанных чувств там не колыхалось. Резкий удар тепла, будто разряд электричества ударяет в руку от случайного касания ее ладони. Она убирает руку так быстро, что Толя не успевает поймать ни одной секунды блаженного чувства, когда душа поет и цветет от такой несуразной мелочи, что он одновременно обожает и ненавидит свою чувствительность. Всего лишь отвечает своей обычной дружелюбной улыбкой и ничем не выдает своих мыслей. «Полно, сердце, не стучи, Полно, сердце, замолчи.» Случайно Толя открывает, что Инеж нравятся ириски. Карамельные конфетки, продающиеся в Равке почти на каждом шагу. Он теперь приносит их ей каждую ночь, когда она дежурит. И уже понятия не имеет, чего этим добивается. Показать ей, что можно по-другому? Что она заслуживает не только ирисок, а вообще весь мир и того будет мало, чтобы отплатить ей за все перенесенные страдания. Повернулся же язык у господина Бреккера назвать ее инвестицией. Он собирается остаться на ночное дежурство вновь, но его останавливает Тамар, качая головой. Посылает его спать, аргументируя тем, что у него «синяки под глазами уже синее моря». Толя послушно ложиться, соглашаясь с сестрой, но резко просыпается где-то в середине ночи. Инеж теперь преследует его во снах. Она везде. Перед глазами маячит днем, снится ночью и от этого не убежать. Влюбленность оттеняется злобой. На Каза, что не может сказать всего-то несколько предложений из того, о чем думает, когда смотрит на нее так, что в его глазах отражается волнение и забота. На Инеж, которая так привязалась к этому «инвестору». Он сам ее отпустил, сделал свой выбор, так почему она продолжает о нем вспоминать в молчаливые моменты, когда Толя ею очарован и заворожен, задыхаясь в свежем бризе. На самого себя, что мучается от собственного сердца и чувств, в которых никогда не сможет признаться. Не такой благодарности заслуживает Инеж. «Прости меня, что я влюбился, Увлечена сейчас не мной, Но я совсем от рук отбился, И я хочу лишь быть с тобой…» Толя заставляет себя молчать. Быть может Каз делает тоже самое? Раз Инеж смогла увидеть что-то ценное в этом черством и холодном юноше, стало быть внутри было спрятано за сотнями и дверей и заперто на тысячу замков что-то прекрасное. А если так, то почему он не сказал ей тогда оставаться? Почему оставил и ее и себя с тяготящими душу мыслями? «Never seek to tell thy love, Love that never told can be; For the gentle wind doth move Silently, invisibly.» Был ли у Бреккера свой внутренний запрет на признания, Инеж о нем не знала. Она сама однажды начала говорить о Казе и о том, что он может делать по возвращении в Кеттердам. Она только не до конца понимала то, что Толя знал где-то внутри. Для Каза Кеттердам без Призрака уже не тот Кеттердам, а жизнь в нем без Инеж в разы хуже, темнее и пасмурнее. Когда-нибудь он признается в этом, если не ей, то точно самому себе. Толя раздумывал о том, а замечал ли Бреккер его явное расположение к Инеж. Благодарный за спасение жизни шуханец был все-таки более настойчивым, чем следовало бы, двигай им простая признательность. И он все равно отпустил ее. «Soon after she was gone from me, A traveller came by, Silently, invisibly: He took her with a sigh.» Хотя, это пожалуй лесть самому себе, Инеж пошла в море не с ним, а с командой Штурмхонда, ради собственной благой цели. Толе бы хотелось многого: ощутить, почувствовать, коснуться, запомнить. Но он мог лишь тешить себя пустыми надеждами. Не мог Бреккер не замечать ее грации, легкости, красоты и очарования. А раз замечал и сам попал в ловушку заботливо оставленную Купидоном, то почему смолчал, оставив и ее с ворохом мыслей и почти разбитым сердцем. Инеж говорит о Казе вновь, описывая его как почти гениального. Толе, напротив, он кажется редкостным глупцом. Таким, что хочется послать весточку с этими нелестными словами и горстью ирисок.