"Легкая, как осенний лист"

Ещё один сильный удар кнутом по спине — и вновь не раздалось ни звука, кроме шлепка скрученного из бычьей кожи жгута. Шань-ю в ярости. Великий шань-ю никогда не сдавался, но, к его печали, он нетерпелив и не готов стоять целую вечность над этой проклятой девкой. Никто не знал, как ему удалось выжить при взрыве: его должно было размазать по башне императорского дворца, но предводитель гуннов всего-то отделался ужасными ожогами по всей поверхности тела. Конечно, в таком виде он и не смел думать вернуться обратно: его бы не перестали уважать, но ни одна из жён не захочет обнимать его с той же силой, как раньше… А значит, надо захватить Китай любой ценой. Надо заставить их уважать себя, восстановить свою честь великого покорителя степей, свирепого вождя и безжалостного завоевателя. И эта девка… о, эта девка ответит ему за поражение. И за то, что она сделала с его кожей. Но её не брали ни удары плетьми, ни прижигания стоп, ни прочие пытки. Она продолжала молчать, как будто бы проглотила свой собственный язык, и это бесило великого шань-ю, выводило из себя, разжигало в нём ещё большую ненависть… И всё-таки восхищение. Да. Всё-таки восхищение. — Посмотри на меня, китаянка, — приказал он. — Подними голову и смотри! Его соколиные глаза столкнулись с прямым взглядом карих холодных глаз — о, он их помнил лучше, чем глаза собственной матери. В битве на горном перевале они горели от ража и экстаза войны, в сражении во дворце — страхом и ненавистью к нему… а теперь они просто не выражали ничего, как будто бы она твёрдо решила не выдавать своих тайн даже взглядом. Если весь китайский народ таков… впрочем, нет, не весь. Это шань-ю знал, как никто другой: он вырезал одну деревню за другой и видел всех этих мужчин, предававших родных, женщин, умолявших, чтоб их не убивали, братьев, толкающих сестёр под копыта вражеских коней. Да, шань-ю прекрасно знал цену китайскому народу; но тогда почему эта молчит? Почему не кричит от боли, не повинуется и не умоляет смилостивиться? Как она может оставаться такой гордой, попав в плен к самому свирепому из своих врагов? В голове у шань-ю не раз возникали мысли унизить её страшнее — отдать на потеху солдатам… но что-то его останавливало. С любой другой героической девкой он так бы и поступил; она, конечно бы, не выдала тайн своего народа, но безнадежно сломалась, а с этой… Похоже, с великой китайской героиней не прошёл бы и этот номер. К тому же она некрасива: у неё нет ни широких бёдер, ни груди, ни привлекательного лица. Он бы никогда и не подумал, что она — девушка, не увидь он её обнаженной; такую и в рабыни не возьмёшь, негодная… Не девка, а осенний лист. Который почему-то никак не удаётся растоптать. — Я ничего тебе не скажу, — произнесла она. — Ты можешь меня уничтожить, шань-ю, можешь изуродовать или покалечить, но ты никогда не заставишь меня предать свою родину! Эти злые слова обожгли ему лицо жаром ненависти: намного страшнее того огня, который спалил его голову. Шань-ю внимательно смотрел на непокорную воительницу, не отрывая от неё взгляда, ненавидел и восхищался ею, как истинным борцом. Он не верил в силу женщин, но он видел, на что способна эта девка, и уже не мог воспринимать её как одну из многочисленных взятых им в китайских деревнях… Или мог. Он коснулся её спины и увидел, как на голой, исполосованной шрамами и рубцами бледной коже вскакивают мурашки. Что ж, он всегда отличался завидным упрямством; и он заставит её бояться шань-ю, заставит преклоняться перед его силой. — Это мы ещё посмотрим, — произнёс он и улыбнулся.