cigarette smoke

Чонин, можно сказать, кайфовал, первый день, но на второй уже подзаебался. Работа дается не то чтобы тяжело, даже как-то скучно. За прилавком стоять не то, чем он хочет заниматься в данный момент, когда очередные девочки смотрят на него как на какую-то звезду. Милые такие, смущенные, если не больше чем он, то наравне, с красными щеками и глазками в пол. Милые, но Чонин тоже смотрит в пол, не разглядывает. Ну а что, он не любит лишние взгляды, он не привык. Обычно, лишь злые взгляды из банды, он даже скучает по разговорам за пивком. Но это единственное приятное воспоминание. «Скучает?» Он одергивает себя тут же от одной этой мысли. Походу от долгого отсутствия в тех условиях он начинает видеть только хорошие воспоминания. Не, спасибо, ему такого больше не надо в своей жизни. Он помнит обещание, данное матери, никаких больше таких «тусовок, групп и сокомандников». Только праведный путь без драк, разбойств, перехождения пути полиции по делам несовершенных и тому подобное. Выход из той группировки нашелся тогда только из-за вовремя сломанной руки. Как говорится: «Перелом руки, предупреждение от участкового и все, умывание рук и переезд из района». Но сказки о его непобедимости, наверное, все еще ходят в их кругу. Хоть Чонин и смылся с того района, сдал экзамен, поступил в другую часть города в какой-то вуз. По правде говоря, первый упавший на глаза и с проходным баллом. Он просто не хочет бросать Сынмина. Тот действительно много сделал для Чонина и тому не хочется как-то разрывать связь с лучшим другом. Сменить номер, съехать из города на пару месяцев и не искать каких-либо пересечений. Прошло два года уже. Чонину сейчас, если сравнивать, даже интереснее жить стало. Работа интересная, двое новых друзей и вроде даже поправляет ситуацию с учебой. Долги по учебе уже не беспокоят, он их не зарабатывает, все вовремя, как пай-мальчик. Сынмин бы гордился. Ой, он бы представлял, как тот смачно улыбался на новость, что закончил семестр с парой троек и то из-за вредности преподов. Сынмин точно бы кинул пару шутеек в его сторону, а потом позвал бы на какой-то фильм с мороженным, обязательно фисташковым, как Чонин любит и хвалил бы. В таком спокойствии он хочет существовать и дальше. Отчет почти готов к приближению конца смены, последние посетители были около часа назад. Часы тикают в такт с дыханием и внутренним отчетом дней до выходных. А завтра вновь сюда, может тут переночует, ехать слишком долго, еды бы взять да прямо тут и устроится за столом. Тут же замечает движение с лестницы, Чан выходит в свет иногда ради проверки обстановки, справляется ли младший за прилавком. Чонин тут же бросает листы на стол, привлекая внимание парня. — Чан! — Что-то случилось Чонин?— «босс» или же управляющий магазином подходит в спокойном темпе к парню, перекидывая взгляд на бумаги,— о уже отчет закончил? Молодец,— поднимает руку, чтобы провести по голове. Дурацкая привычка, Джисон так же делает. Чонин кивает, передавая тот самый отчет прямо в руки владельца. Бумага на концах помята, но это неважно для обоих, когда их взгляды встречаются. А потом Чонин резким движением запрыгивает под стол. Чан не успевает среагировать, как звенит колокольчик над входной дверью. — Йоу, старик, ты тут музыкой барыжишь? Зашло что-то непонятное: волосы зеленые взлохмаченные, масляные, переливающиеся на свету ламп. Дутая потертая ядерная красная куртка, и полностью лицо в пирсинге. Глаза мелкие точки и куча веснушек на носу, брови тоненькой полоской нахмурены и направлены вниз, складки бесконечно большие и глубокие. Это «Нечто» выглядит настолько накуренным и вообще не самым приятным для разговора человеком, что Чан не вольно поднимает край губы в нервной улыбке. Он посмотрел на кассу с долю секунды, смотря на руку, что махала под столом. Вздохнул и развернулся к молодому человеку, слегка улыбаясь в вежливой форме. — Здравствуйте, вас интересует что-то конкретное? Пацан смотрит на витрину рядом с Чаном, осматривает каждую полку, ходит вокруг Чана и в итоге становится лицом к лицу к нему. — Да, мальчишка, что был за кассой с неделю назад, мне с ним перетереть надо. Чан круглит глаза и смотрит в ответ. — Простите, но обычно я стою за кассой, может вы что-то напутали?— Думает с минуту, а после улыбается,— не знаю каких мальчишек вам тут надо, но если вы ищите музыку, то может, я могу вам предложить… — Мне пацана надо, а не кассеты для нудного времяпровождения, где наш Чонкинг, его надо на терку позвать, а тут прошел слушок, что он где-то здесь ошивается, в этом,— нечто машет головой, очерчивая все помещение, с видом ценителя высшей культуры,— тухлом местечке. Парень уже открыто выражает агрессию, но Чана не дергает, он спокоен и смотрит так же в глаза, Чонин не видит какие они, но уверен, выглядит тот сурово. — Продавцов других нет, особенно «мелких», — чан выражено рисует пальцами кавычки,— я не беру кого-то младше двадцати пяти, судя по вам, вам нужен кто-то из старшеклассников, но я не могу вам даже помочь. Резкий поворот и журналы с мелкой стопкой дисков каких-то групп летят на пол. Чан стоит на месте и смотрит, как парень на быстрых шагах кому-то названивает. — Какого черта вы мне тут напиздели!— он кричит уже на улице, но из-за открытой двери все прекрасно слышно,—  из-за вас в какой-то глуши прошлялся, его тут даже духом не слыхали, иду обратно, чтобы были на месте. Чан даже не ждал какого-то внятного диалога от парня. Вздыхает мимолетно, слушая колокольчик уже закрывшейся двери. Он косо заглядывает за прилавок и видит, как Чонин благодарно улыбается ему. Ощущение адреналина уже не стучит по ушам, ощущается легкость, но тахикардия в груди не прекращается молниеносно. Все же не хотелось бы, чтоб его обнаружили здесь. Чонин так же вторит выдоху Чана, уже выкатываясь из-за стола, садясь задницей на пол. — Твои друзья? Чан кивает желтыми, цвета светлого пива, кудряшками, точнее мотает головой в сторону выхода. Там как раз только что скрылся фрик. Чонин тут же меняется в лице, его перекашивает за секунду. Он с минуту молчит, а после, резким движением поднимается из под стола и садится на стул. Он так не хотел слышать его прозвище. Оно отдает таким неприятным чувством, что легкие мурашки тут же гусиной кожей покрывает все руки до дрожи, от этого Чонин ежится. — К черту твои шутки, — выдыхает Чонин, массируя висок,— таких «друзей» и врагу не пожелаешь. — Но все же ты с ним знаком,— хмыкает Чан над его головой. — К сожалению,— пожимает Ян плечами, соглашаясь на умозаключение управляющего,— прошлое остается в прошлом,— закрывает тему, смотря на Чана, что только хотел что-то спросить. Вопрос остается у того в голове, не успев его произнести. Чонин больше не говорит, Чан хмыкает, но все же приближается ближе. С глазу на глаз, он прикрывает его от окна, Чонин замирает, потому что чует чужой интерес. Ждет с минуту и поднимает бровь. Глаза напротив горят, Чан будто помолодел лет на десять, смотрит, как шкодный ребенок, закусывает губу. — Так что?— он смотрит веселыми глазами на Чонина,— ты у нас бывший бэд-бой?— он все же возвращается к теме, что Чонин пытался закрыть. — Это не столь важно. Чонин тут же вскакивает с места. Пытаясь отдалится от очень заинтересованного Чана, тут же приступая к разбросанным вещам. Дискам больше всего не повезло от резких действий молодого человека, все разбитые, потрепанные и точно уже не годные для продажи. Журналам немного больше повезло, но они помялись с краев, а те, что были запечатаны, стали уже открытыми, упаковки все всмятку со стрелками от разрывов. Чан наблюдал за дрожащими руками Чонина, пока тот собирал все с пола на столе, раскладывая  их на еще возможно продаваемые и на те, что станут лежать в архиве на лучшее время. Мысленно он уже рассчитывал потери от недавнего события, возвращая глаза на отчет, он смотрел на увеличившуюся стопку брака. Взяв карандаш, начал записывать все на маленький листок. Чонин испытывает отвращение к себе все больше, потому что только хороший день превратился в отвратительный в долю секунду. Тем более он даже сегодня хорошо окупился, но все в раз стало обнулением всего рабочего дня. Смена кончилась еще минут десять назад, дверь еще не закрыта, витрины на улице горит, а двое только-только заканчивают с беспорядком. — Извини. — Ничего, ты кстати хотел что-то спросить, пока,— он замешкался, прочистил горло и продолжил,— нас не прервали. Глазами он чуть качнул в сторону выхода, Ян даже не посмотрел в ту сторону, мысленно вздохнул второй раз. — А,— Чонин хлопает себя по лбу,— можно я тут переночую все равно завтра сюда же, да и после случившегося, мне как-то страхово выходить? Чан хмыкает, понимающие и одновременно с этим задумчиво кивает, с долю секунды стоит, а после расслабленно делает шаг и рукой показывает следовать за собой. Ян слушается и идет за «боссом». Поднимается на второй этаж впервые, сюда нельзя заходить, четкая инструкция еще на первом собеседовании. Лестница приятно трещала на каждый шаг. Половицы теплого коричневого цвета, чуть треснувшие на каких-то местах, придавали зачарованный вид, особенно с потрепанными кроссовками, сменой обувью, Яна. Чонин оглядывается вокруг, как свежие обои сменяются чем-то потрепанным. Зеленые, все в трещинах они похожи на что-то совсем отличное от первого этажа. Недавний ремонт был заметен Чонину, но после коридорчика и скучных пару дверей, второй этаж мог похвастаться лишь паутиной на углу и отрывающимися концами над потолком. Старыми рамками над потрескавшимися дверьми, что кольцевались во внутрь, и стремным ковром перед одной из них. Чан повернулся к другой. — Комната свободна,— Чан указывает на нее,— диванчик есть, принесу тебе плед, и думаю, сможешь переночевать, если что я в соседней комнате. Чан уже разворачивается к другой двери, скорее всего, он будет не спать еще долго, чтобы доделать что-то из отчетов, Чонин не заморачивается, главное, он тут на ночь. Нет часа езды туда и вставать ни свет, ни заря ради еще часа на обратную дорогу. Он махает рукой и открывает дверь за пыльную ручку. Диван, и правда, был, один в пустующей комнате, у окна, остальное пространство было пусто.  Хотя нет, на стороне смежной с окном было зеркало во всю стену. В крапинку, старое, с потрескавшимися краями по углам, оно кажется безжизненными или утратившим что-то ценное. Наверное, сюда давно не заходили. Пыль густым слоем расположилась на стекле, только пару отметен от пальцев и то тоже покрытые ею же, но более мелким слоем. Чонин проходит прямо к нему и застывает, разглядывая себя. Глаза смотрят куда угодно, на потрепанные кроссы с прожжёнными шнурками, изрисованные краской и фломастерами, спасибо Джисону. Джинсам, по рубашке, которую когда-то одолжил у Сынмина и он приватизировал себе, лишь по причине: она ему больше шла. На черные волосы, он давно думал сменить их на каштан, надо как-нибудь организовать, особенно зная, что Минхо личный стилист своего друга, надо. Его будто душит что-то внутри, пока он пробегается глазами по зеркалу, слегка цепляя взгляд на лице. На него смотреть не хочется. Всматривается на себя, а внутри вновь тошно. Давно такого не было. Да и знакомого он так хорошо помнил, лишь успел среагировать, чувствуя, что от этого, если бы он остался на месте, принимая удар, все бы плохо закончилось. Для него уж точно. Рука сама прячется в волосах, а голова наклоняется вниз. Да, надо срочно обновить цвет, где его телефон, надо срочно написать Минхо, точно начать с подкола, как там их свидание. А потом с просьбой о покраске, да хоть в рыжий, хоть в синий, главное, чтобы новое. Главное, чтобы больше не признали. Стоять становится тяжело лишь от ощущений головокружения. Он не хочет туда. Забыть. Забыть, как страшный сон.

***

Парень подходит неожиданно, легко бьет по плечу и усаживается рядом. Чонину бы самому дать леща, но он лишь улыбается и шуточно валится на один бок. Удар прилетает не сильный, Чонин даже не ощутил силу, потому что видывал и похлеще. Такой бы спокойно уложил только хиленького мальчика, хилого да больного или девочку, что никогда не ощущала прикосновений тяжелее объятий. Сильный и грозный, Дон сидит рядом. Старше на пяток лет, весь зататуированый и скошенный вперед. Он выглядел не то, чтобы самым отбитым громилой, нет. Он может даже улыбаться смешно, с задоринкой, курносый нос всегда приподнимался от смешков в сторону противников, да веснушки на плечах отдавали медом на солнце. Он был всем для Чонина, даже больше, чем тот же Сынмин, сын маминой подруги, с которым он, наконец, наладил общение спустя пару тройку лет. Чонин состоит с ним в небольшой группировке по районам. Сам Дон его грубо говоря выбрал, отмыл и пристроил к себе. Не дает в обиду до сих пор, хоть Чонин тут уже около двух лет, свыклись с ним уже все. Дон добр, мог дать под дых, но за дело. Только почему-то остальные их сторонились. Шутили, бегали вместе на какие-нибудь стрелки, и потом тишина. Чонин даже хорошо ладит со всем, шутками стреляет, бегаем вместе на какие-нибудь заброшки и рисует граффити. Но с ним редко связываются, когда он гуляет с Доном. Но, если выбирать с кем интереснее, Чонин точно выбрал именно его старшего друга. С ним намного веселее устраивать шалости, бегать по укромным улочкам и покрадывать чужие велики. Свой Чонин, конечно, имеет, но украденный интереснее, так много воспоминаний с Доном. Он их куда-то потом девал, скорее всего продавал, но Яна это не беспокоило, ниче, украдут новые. Дон сам работает и их встречи стали реже, Чонин даже завидует, что тот имеет заработок, и вроде даже неплохой, потому что всегда угощал всякими разными вкусняхами. Просится туда же, но Дон всегда уходит от темы и говорит, что-то о раннем возрасте. Чонин не обижается, значит действительно еще рано. А с последней зарплаты купил себе скоростной велик, катает Чонина на нем. В общем, не так уж все было и нужно, велик был с седушкой позади, дороги за городом пиздецки неровным, малый наклон и ты поник в земле, с парочкой ссадин. Дон все смеялся, пока Чонин учился кататься, он не вмешивался и не помогал. Смеялся да потягивал энергетики, а то и банки с градусом. Ему можно, Чонину тринадцать и не допущен. Ни матерью, ни самим другом. Хотя на стрелки брали, Чонин дорос до драк за территорию в прошлом году. Сам просится, потому то интересно, как смотреть, так и участвовать. Дон махнет на него рукой, пусть бьется, сколько влезет. И получал, могло даже доходит до глубоких порезов чьими-то ногтями. Он не разбирал, он любил бить на отмашь, особенно чем-то тяжелым. Кулаки болели, если под рукой ничего не было, приходилось так, выгрызать путь как есть, с кровью на костяшках и подбитыми коленками.  

***

А с пятнадцатилетием ему устроили местное посвящение. Его ждал приятный сюрприз и подарок в виде железной трубы с загнутым концом, чуть ржавая под рукоятью, или же обмотанная медицинским пластырем около пятнадцати сантиметров. Даже отполированная со стороны рукояти, чтобы было меньше возможности царапнуться во время драки. Напротив него сидит человек из враждующей группировки соседнего района с завязанными глазами и намертво привязан к стулу, что тоже прикован к каменной стене в их убежище. Дон сам настаивал на жестоком наказании до убийства, Чонин тогда кивнул, но не был уверен в своих силах.  В итоге все закончилось приездом полиции и скорой. Его поставили на учет, а человек отлеживался в местном травмпункте: пара синяков, да вывихи с переломом ноги. Подумаешь, Дон говорил, что он сделал недостаточно. Тогда его ждал самый тяжелый разговор и ругань с матерью. Он был на аресте и начал больше проводить времени в телефоне, переписываясь с Доном, тот отвечал сухо, что было на него не похоже. Первый побег из дома. Тот рассматривал его не самым теплым взглядом, но пустил. Пустил, потому что по-другому не мог. Чонин бы расплакался на месте, как девчонка, а это пресекается сильнее, чем орать от боли. Чонин вошел весь дрожащий, помокший от зимнего дождя и проклинал погоду, что совсем не ведет себя как надо. Ожидал чего-то от Дона, но получил первую банку местной алкашки, и рукой по плечу. Больнее чем обычно, но Чонин смахнул пелену и принялся ковырять пальцами за железянку. Дон скривился спиной, ему уже двадцать, да мышцы еле заметные, но при ударе хорошо чувствуются. Так Чонину сказал один их сокомандник. Веснушки уже были не только на плечах, но и на носу, тот стал толще, а глаза уже. Он руками прошелся по дивану и головой указал на изголовье. Чонин замер на долю секунды, переставая неровными и короткими ногтями пытаться зацепиться за колечко. Он подошел ближе, вложил банку в протягивающуюся руку приятеля и сел совсем близко, ожидал, что тот скажет. Но проследовала недолгая пауза, банка разлилась над головой, пенистое, желтое как моча, пиво, если его можно таковым назвать, просочилось сквозь челку, неприятными мазками, разливаясь по лицу. Он давно не смотрел в зеркало, но ощущал, как жжет мелкие раны на щеках от очередной недавней стрелки. Наверное, он пискнул, хотя даже не обратил внимание. Дон обратил. Он молниеносно поднял за шкирку недавно купленной футболки, и та с треском оборвалась. Дон никогда на него не злился, Чонин всегда видел кривой ряд пожелтевших от сигарет зубов. Но тот гримасничал не хуже зверя. Концы губ опущены до крайности, подбородок весь в сальных морщинах, в глазах холод и, казалось, будто они натянуты как тетива. На лице легкое покраснения, может дело в аллергии, может в опьянении, потому что от него разило. Может вообще Чонин подействовал, как самое сильное разочарование. Губы опустились, и Чонин смотрел прямо. Футболку, может, и отпустили, но он продолжал быть на месте. Так правильней, он поставил, значит нужно стоять. Под резким криком Чонин сдался, да он полный олух, да он не смог заставить себя ударить по голове, да полиция приехала по его вызову за час, потому что он осознавал, что будет. Потому что знает, устой нельзя сломать. Дон сам сделал это правило. Он не ответил, поджал руки и ощутил неровные края, он никак не может научиться работать с ножницами, но Чонин старался не отводить взгляд. Иначе ты никто. Дон смотрел долго, выдержка Яна была на грани, пока тот удовлетворительно не хмыкнул, про себя что-то решая. Кивнул на все тот же диван, что был с мокрым пятном от пива и утопал к себе в комнату. Больше за вечер тот не выходил. Чонин ощущал, как их отношения рушились от того, что ему было жалко незваного гостя, он старался делать вид, будто труба ему не под силу, пытался всем своим видом показать, что с честью занимает это место. Пытался не выдать дрожащие руки, если это и укрылось от остальных, то вряд ли от Дона. Он лег чуть дальше пятна, коленями ближе к груди, так немного спокойнее, комната будто охладевает в мгновение, вроде все самые яркие воспоминания с Доном тут еще живут, но взгляд приятеля будто окольцевал Чонина. Змея, холодная подползала все ближе, шепталась о чем-то своем: о жалости, что он не заслуживает и, как бы противно сейчас не было, он заслужил. Чонин засыпал с мокрыми футболкой и глазами, потому что одеяло ему так и не принесли.

***

Семнадцать Чонин встречал на заброшке. Сынмин вновь не мог выйти из-за работы на кухне, состоялась какая-то важная встреча на следующее утро, но он прислал много открыток, как и его родственники, в особенности мама, что опять уехала. На посиделки сокомандовцы его предпочитают не звать. Дон редко выходит на связь, так что заброшка у какой-то станции, тепло- или энерго- Чонин даже не задумывается, тут даже не так плохо. Воздух немного теплее, да и в принципе суше. Чонин не жалуется, открывают крышку от алкашки и сглатывают поступающую пену. Он оборачивается, Дон выглядит еще старше, плечи совсем уже опущены, а руки спрятаны в пуховик, шапка с несколькими подворотами спрятана под капюшоном, и солнцезащитные очки будто к смеху. Он придвигается ближе, бьет по плечу и спускается рядом. Чонин уже шуточно не падает на бок, он смотрит спокойно и на то, как приятель достает косяк, предлагая в качестве подарка, но Ян крутит головой. — Не надо спасибо. Дон пожимает плечами, не берет и фиг с ним. Но сам затягивается сильно. Чонин видит, как тот аж грудью открывается, совсем как лягушка в соседнем парке. Они к слову не померли и не ушли в спячку. Квакают себе по утрам и забот не знают. А Ян тут думает куда дальше. Как выйти из компании Дона, как улизнуть, до восемнадцати, до полной вербовки к «своим». Он устал. Бьет трубой, новой, чугунной,  выходит победителем из многих боев между своих и чужих. За первенство, чтобы просто не сойти с ума, не сломаться и не быть сломанным. Даже если бывшие сокомандники и были хорошо побиты, даже если глаза у них с каждой встречей все голодней. Будто слегка отступишься и, как гиены, совьются рядышком, обложат как кирпичиком в круг и не выбраться. Не подышать, будешь сразу съеден, косточки не останется, а они начнут драку уже против друг-друга. Так было всегда, просто Дон был рядом и защищал, под крыло заводил, но с пятнадцати он сам по себе. Редкие встречи были больше не для двоих на какой-нибудь заброшке к северу. Не было как раньше, минимального расстояния и обещания, как-нибудь потом, и работу найти, и пивком угостить. Теперь все было. И предложение, побыть наркодилером вместе с Доном,  и лишняя баночка темного, сомнительного качества. Было все, кроме уюта, из-за которого Чонин и остался. Был Дон, что забил. И был Чонин, что вовремя не ушел. Так же была ссора с матерью о какой-то ерунде по учебе и обшарпанный диван, без одеяла, сменной одежды и желание — вот тут и провалится на нижний этаж. Потрепанные обои, напоминали те заброшенные гаражи, о которых дряхлые старики давно позабыли, не доделав ремонт. Он даже помнит, как с одним таким говорил, слушал стремные рассказы, о неудачных рыбалках в местной речке, где даже дурные дети не смели помочить ноги в лютую жару. Слушал и краснел о беседах с упоминанием тогдашних красоток и откровенных фразочек по типу: «она была столь же горячей, как и ее грудь, что выпадала из самого закрытого декольте» и так далее.

***

Но сейчас он есть тут, из соседней комнатушки попса и моргающая лампочка. Снова ссора с матерью и нет иного варианта. Подросток поежился еще с пару секунд, а после побрел на диван. Это уже не столь важно, уже добродушно то, что его все же пустили. Они не общались давно, он бы тоже впустил, но лишь потому, что верил в надежду о возвращении былого общения, да ему семнадцать, а он уже на пороге, еще ближе к тридцатке. Да, он закрылся, и больше нет той улыбки, но Чонин верил, что он еще может что-то сделать. И тогда он, свернутый в калачик, быстро выпорхнул с холодной дивана. Он даже не успевает его разогреть, мысли ураганом в голове, он не обдумывает, как уже тарабанит по двери. Да, импульсивно, да может он и пожалеет, но он чувствует, что сейчас только это его и успокоит. Дверь не открывается долго, музыка совсем стихла, лампочка все так же мигала, щель между полом и дверью напоминала ад. Потому что лампы были те самые, модные, покрашенные какой-то дешманской краской в красный. Есть так же глухие маты и шаги, Чонин тут же отползает от двери, массивная ржавая ручка громко скрипит, уши не закрывает, ждет, Дон смотрит недовольно, в руках у него банка пива, похожу не первая, да и вряд ли последняя. — Можем мы поговорить?— Ян смотрит с такой надеждой, что тошно. Точно был похож на того самого только выпнутого пса из машины, его «хозяева» явно были бы недовольны и подопнули мордой в снег. Дон стоит, лишь опуская густые брови. Они всегда были такими, Чонин его и приметил его только за счет них. Они познакомились зимой. Маска по нос, шапка ушанка. Ему десять, и он гулял рядом с домом под вечер. Тому пятнадцать, и он в первый раз грабил ларек на углу квартала. Мешок явно не забит даже до половины. А Чонину, ребенку, не важно, он видит маленькие глаза, чернее неба над головой, и черные, смолистые, точно перья ворона, брови, густые, жирные, с два пальца, переходящие небольшой полоской ворсинок из одной в другую, переливались. Он их морщил и отпихивал ребенка, как мог, рядом ни души, и Чонин, что с загоревшимися глазами последовал за ним. Его пустили только до первой заброшки, а потом прогнали. Прогнали, конечно, ненадолго. Он узнал по бровям, мальчуган ходил по кварталу единожды, когда Чонин снова прогуливался, только со школы, голодный и уставший, и тут мальчишка. Ушанка сменилась на черную прилизанную, явно без утеплителя, спортивную шапку, маски до носа нет, кнопка и поджатые губы. И брови, как самое яркое среди картины. Так Ян и подошел, заговорил и прогулялись. А с одиннадцати пустили в свой круг. Его друг не был любителем бит, рукопашный— есть рукопашный, руки мощные и быстрые. Чонину он это не доверил. — Поговорить?— брови ниже, Дон не зол, он действительно не знает, что сказать, либо Ян его уже не знал достаточно,— О чем? Как ты поджал хвост, как мелкой трубой, которую в нормальной схватке бы спокойно зажали и сломали пополам, не смог даже пару раз привязанную крысу подбить по голове, чтоб урок запомнил. Как поджал голову при прибытии полиции, не успел сообразить, что надо ногами быстрее работать. Что сдался с поличным, и выплатил тому и компенсацию за «ущерб». — Дон выплюнул это с ядом, вперемешку с отвращением, кавычки в воздухе проблескивали всеми теми унижениями, что та банка пива, что тот самый холодный взгляд. Чонин поежился, а Дон продолжил, — так о чем? Слова хуже яда, смертельного, приводящего тело в агонию, после в лютый озноб и мучительную, долгую погибель на потеху зрителям. Чонин совсем сжался, но не сделал шаг, старался меньше моргать и смотреть в глаза. Лампочка давила на голову, но он держался. И все, пошел вперед, взял за руку и повел к кровати. Сесть было проще, Дон не сопротивлялся. — Я хочу вернуть наше общение, да, я не смог ударить, я боюсь слишком сильных последствий, мне легче выйти, когда понятно, что битва будет честная.— Ян старался донести, сжимал свою руку, но не давал волю накопившемуся страху войти на передовую, это будет моментальный проигрыш.— Я надеялся на вербовку в драке раз на раз, а не бить кого-то, кто уже готов быть одной ногой на том свете. И ты прекрасно это знал, так почему, вы его решили связать, это выглядело так, будто я не на что не способен. Он не успевает еще что-то сказать, его тут же ударяют по щеке, он отлетает на кровать целиком. Это чувствуется еще хуже, чем та пролитая банка пива. Хоть и прошло больше двух лет, Дон не забыл, он зол и не доволен ответом Яна, но того не спрашивали. Он лишь поддернул ноги, уклоняясь от резкого выпада, тут же руками цепляясь за край железных прутьев у изголовья, со всей силы подтягиваясь выше. Первой реакцией его было ногой отопнуть Дона, с последней силой пяткой пробивая тому плечо. Но тот даже не шелохнулся, хищно улыбнулся и ногу сжал в районе щиколотки. Было больно, Ян не закричал, смотрел, как пальцами тот сдавливал сильнее. Сам парень стоял на коленях, ему было удобно передвигаться, потому сделав небольшой шаг, рука его пошла выше, все так же сжатая, он сковала мягкие ткани, причиняя ужасную боль. Тянущее чувство застыло в глотке, Чонини все же издал писк: писк котенка, который очень порицался в его кругу. И тут между ними двумя всплеск, он тоже был как красный флаг у быка. Дон вцепился в кожу ногтями. Острые они походили на когти хищника, вряд ли они кроме ножниц, что-либо еще видели. Чонин смотрел, не смел отвести глаз, а потом все будто поменялось. Вся атмосфера в комнате будто сменилась, красная лампочка горела ярким «опасно». Черные глаза напротив будто насмехались над своей идеей. Чонин тут же почуял неладное, и попытался отбить свою ногу второй, но и та так же попала в плен бывшего товарища. Дон смотрел, как на добычу, уголки губ неестественно поднялись вверх, таким он был в период особенно интересных для него сражений за территорию. Он потянул ближе, Чонин вцепился в горячий и уже запотевший металл сильнее. Ногти неприятно скреблись об шершавую поверхность, но как бы он не старался силу двадцати плюс летнего все равно было ему не победить. — Ты же сказал, что мог бы в раз на раз, разве не так Нини,— усмехнулся Дон, его руки поглаживали коленки, через дырки полученные в какой-то очередной стычке, где младший участвовал уже без разрешения. — Ты такой беспомощный, мы можем даже поговорить нормально. Руки больше не сжимали кожу, но не исчезли, наоборот начали поглаживать выше, сквозь дырки и по ткани. Те, зеленные от травы, в пятнах чей-то крови, потрескавшиеся в нескольких местах— самые удобные джинсы. Особенно для сходок их группировки, сейчас они казались совсем неуютным. Чонин держался одной рукой за кровать, второй, потной сжал чужое запястье, что было на бедре. Пальцы того слегка елозили по потертостям, что должны были уже скоро перейти в дырки у кармана, Чонин смотрел, не осознавая, что от него хотят. Вроде от такого количества алкоголя, а особенно от дешманского, Дон точно не должен был допиться до состояния: и мальчик подойдет, что только дозрел до первых недо отношений, всплеска гормонов и слушков, с кем же он мог бы уже успеть переспать. Ян не чувствовал, как вторая рука тоже пошла выше, осознал это когда мерзкий звук его же ремня противно звякнул от того, что его расстегнули. Паника застыла в горле, горячий ком и слезы градом, когда сильным рывком его уложили на середину кровати, рассматривая как трофей. Чужие глаза маленькие щелочки, отливали нездоровой похотью, руки грубые держали за плечи. Он следил за каждым вдохом, ждал нового повода для рывка, что же будет взмахом крыльев. Даст прилив сил, и очередной всхлип дал будто зеленый свет, его прижали к матрацу, сжав плечи до синяков, глаза в глаза, они кажутся красными под стать той противной лампе, что даже на время перестала мигать. — Ты так похож на девчонку Чонини, да и в принципе личиком удался, милый я на тебя столько надежд вложил. Растил, почти все прощал, хотел сделать своей правой рукой, видел потенциал, а что в итоге? Вырос хиленьким, мало получал, наверное, надо было все-таки на рукопашку тебя сдать, по кругу так уж и быть нет, но для себя б хранил, и то подумал бы. Тяжелый шепот, слишком противный, вокруг сперся воздух, Ян вдохнул и старался не дышать, он брезговал даже вдыхать то, что было произнесено без зазрения совести. Будто они не веселились вот с пяток лет назад на этой кровати. Будто дурацкие просмотры комиксов о супер-злодеях, и то, как ими восхищался Дон, было лишь минувшим помутнением рассудка. Будто, те горы чипсов были лишь фантазией. И смех от сериалов по фокидсу был больным воображением. Будто Чонина снесло умертвляющей лавиной, он застыл, это было как сигнал к действию. Джинсы, что болтались на тонких ногах, потянулись вниз. Дон отпустил, и этого хватило на последние попытки встать. Чонину обожгло щеку, как кочергой, вербовкой от того самого близкого человека, что мог бы стать снова кем-то, если бы не это, если бы не снова те густые брови. Он никогда не видел их расслабленными, всегда, будто приклеенные, держались внизу. В его руках его ремень, смотрит хищно, оскал, и руки, забинтованные на изголовье, больно натиралась кожа. Чонин старался делать хоть что-то, водил из стороны в сторону всего себя, пытался разорвать расстояние от мужчины, что уже чуть ли не слюнями поливал его шею. Мерзко. Ноги не слушались, и искрились, и ходили ходуном, как трещотки в неумелых руках, от каждого касания на бедрах. Руки натирались сильнее, особенно, когда Дон их затянул потуже, сдавил плечи и ногами придавил колени. Больно. Больно и гадко. Ян даже подумал сдаться, нижнее белье тоже покинуло его. Он унижен, растоптан и больше не функционировал. Тяжелые руки, снова мигающий красный свет, который смешивал все вокруг. Он не понял, было ли что-то. Была боль. Было что-то, что вышло из его сознания с криком. Было больно все время, он не заметил, когда все закончилось. Может он и вовсе потерял сознания. Но после этого он просто вышел из квартиры и больше не возвращался. Да с синими пятнами, растерзанными и натертыми запястьями и болью везде. Доучился, не показывая нос, и старался забыть все. Сынмин помог, вылечил, поддержал, удалил все: контакты в старом мобильном, поменял телефон с симкой и увез на все лето к себе в деревню к бабке с дедом. Было бы классно больше вообще не слышать о чем-то из его прошлого. Того, где он прогуливал бил левых незнакомых людей и вообще не осознавал ничего, кроме нежелания находится там.

***

— Чонин, все в порядке? Глухой звук Чана отскочил будто из зеркала, Чонин даже не повел ухом, не обернулся, смотрел все так же в зеркало от нахлынувших воспоминаний тошно, это видно по красным глазам. Чан стоял в дверном проеме с пледом в руках и подушкой. — Прошу не сейчас. И Чан понимает, оставляет одеяло, побив по подушкам на диване и уходит, желая хороших снов. Чонин же не чувствует, как сидит на полу, в окружении пыли, смотрит все так же на себя. Точно в глаза. Красные, мокрые от чувств, глаза, как поморщился нос, он замечает периферически. Дышать больно, хрипы просились наружу, но он смотрит, играет с собой в гляделки, лишь бы не видеть те глаза. Черные точки, полные всем, но только не нежностью. Игра проиграна, писк котенка, он прячется в рукавах Сынминовой рубашки, ища тепло и запах друга, он успокаивает его всегда, но лишь ощущает собственный запах. Побитого и брошенного вновь в те дни. Он не смотрит, щурит глаза до белых звезд, прикусывает губу и заглушает очередной хрип. Нужно встать, но сил нет. Он бы и отключился так, но его подхватили через некоторое время и уложили на диван, подложили что-то теплое под голову и укрыли. Либо это было сном, либо Чонин в очередной раз ловит паничку на полу, и пытается успокоить себя мыслями о сне. — Спи, Чонин, завтра будет тяжелый день. И он засыпает.