Дикарь

Чимин вытягивается на мягких подушках, чувствуя, как лёгкая ткань ночной рубашки обтекает его тело, щекоча наиболее чувствительные места. Он сладко выдыхает и скользит пальчиками по подтянутому животу к мягким бедрам, оглаживая их. Он нежится еще долго: перекатывается на тихо шуршащих одеялах и простынях, мелодично хихикая, сминает в цепких руках вышитые лучшими мастерами их стана подушечки и задирает полупрозрачную ночнушку, позволяя теплым лучам утреннего солнца обласкать его чувствительную кожу. В его спальню стучатся, и после не громкого "войдите" дверь в комнату отворяется и на пороге появляются несколько омег. Они одеты в одинаковую, обязательную для всех слуг председателя Пак униформу: черная юбка-солнце до колен (у мужчин это были брюки), этого же цвета приталенная рубашка и белый жилет. Омеги действуют бесшумно: они переодевают Чимина в повседневную одежду, нежно и даже любовно скользя по его телу руками, будто ненароком; теплая вода для умывания и пушистое полотенце привычно расположились на туалетном столике, и Чимин с удовольствием скользит взглядом по своему отражению в зеркале: по игривому прищуру сверкающих глаз и необычайно пухлым, плавно изогнутым алым губам. Сегодняшний день знаменательный — встреча с дикарями, проводимая каждый год для обсуждения накопившихся вопросов, обмена пленными и торговли. (Чимин вкладывает свою ладонь в девичьи ладошки и задумчиво отворачивается к панорамному окну, невольно дергая плечом и покрываясь мурашками от ощущения прохладного крема на коже). Каждый в их стане — от мала до велика — знает, как разделился общественный строй, который был в самом начале. Несколько сотен лет назад общность разделилась на два фронта: одна сторона яро утверждала, что надо уходить от звериных начáл, отказаться от повадок и традиций, сложившихся за весь период существования; другие же призывали остаться верными старым обрядам, не разрывать эту особенную связь между ними, человекоподобными животными или же, по-другому, оборотнями, и Природой. Несогласия и недовольства друг другом позже переросли в кровавые бойни, которые идут до сих пор. Чимин отстранённо разглядывает лица пойманных на их территории Дикарей и невольно дергает плечами, ёжась, когда встречается взглядом с одним из них: глаза оборотня пылают, сжигая все на своём пути. Сжигая Чимина. Омега вскидывает подбородок, щуря подведенные карандашом глаза, он не намерен проигрывать эту небольшую битву какому-то Дикарю, которому явно не хватает ни ума, ни манер. Этот альфа будет растоптан. *** Чимин с хищной усмешкой на пухлых губах усаживается на бедра Дикаря, тут же двигаясь вперед, на пах, умещая мягкую попку. Он чуть презрительно морщит нос, когда касается пыльной и грубо пошитой одежды: альфа не кажется удивленным, лишь скользит нечитаемым взглядом по нежной коже и мягким округлостям, выглядывающим из-под щедро распахнутой ночнушки. Драконьи глаза следят за ним, за каждым его движением и каждой сменой эмоций. Однако из них двоих именно Дикарь ограничен в действиях. На запястьях и шее сомкнулись тяжёлые кандалы, крепящиеся к стене импровизированной тюрьмы цепями. Они сковывают его движения, не позволяя дотянуться руками до омеги. Чимин упирается ладошками в чужой живот, с неким восхищением чувствуя под ними крепкие мышцы, и начинает извиваться, выписывая бёдрами восьмёрку и чувствуя как альфа отзывается на это незатейливое движение. Воздух в комнате густеет: сквозь нежный омежий феромон пробивается тяжелый альфий, они смешиваются и образуют что-то новое. — Ты точно Дикарь, — смеется Чимин, прикрыв ладошкой лицо. Его глаза щурятся и образуют очаровательные полумесяцы. — Так мало надо, чтобы потечь? Он заводит ручку за спину, проникая в себя двумя пальцами. Душистой смазки с каждым всплеском альфьего феромона становится все больше, поэтому на растяжку тратится намного меньше времени, чем обычно. Пухлые короткие пальцы толкаются в нежные стенки, растягивая их, и Чимин откидывается чуть назад, выставляя себя напоказ и красуясь перед альфой. Он с удовольствием смотрит, как темнеющие с каждой секундой глаза жадно скользят по его оголенной коже, по нежным соскам и плавной линии бедер, по пухлым губам, растянувшимся в вызывающей усмешке. Альфа держит себя в узде, не позволяя себе толкнуться бедрами вверх, чтобы проехаться вставшим членом по влажной промежности, но его цепкий и пробирающий взгляд подчиняет. И это чертовски злит. Чимин впивается ноготками в широкую грудь, вспарывая кожу до алых капелек, и рычит: — Имя. Назови свое имя, Дикарь. В ответ ему раздается низкий нарастающий рокот. Дикарь грохочет в ответ, обнажая крупные клыки, и хмурится. Ему не нравится то, как откровенно нарывается Чимин — его имя он узнал от стражников, тащивших его в камеру, когда те обсуждали, как бы заставили покричать на члене этого зазнавшегося председательского сыночка, — но его собственный член продолжают объезжать мягкими пышными бёдрами, проезжаясь по нему текущей дыркой. Эта зазнавшаяся выскочка ломает устои Дикаря, складывающиеся годами. Альфа — подчиняет, защищает, оберегает. Омега — подчиняется, принимает, заботится. Чимин же, являясь омегой, жаждет подчинить его, подмять под себя и разрушить. Унизить. Втоптать в грязь. Показать его, дикарское, место. — Имя, Дикарь! — звук пощечины звенит в ушах, а на щеке начинают жечь рубцы от ноготков. Альфа рокочет еще глуше: если бы не цепи, сковывавшие его, Чимин бы давно был поставлен в коленно-локтевую и выебан до срывающихся с искусанных губ рыданий. — Намджун, — раздается неким шипением, когда Чимин устает ждать и с силой сдавливает сквозь одежду чужой член. — Намджун, значит, — мелодично посмеивается Чимин, пока с неприязнью касается грубой ткани и разрывает ее, открывая себе вид на поджарное, закаленное физическим трудом тело и толстый длинный член, увитый переплетью венок. Он нежно касается крупной головки, ведя пальчиками по всему стволу. В голове судорожно бьется мысль, что у этого Дикаря — Чимин принципиально не собирается звать его по имени, — размер превышает всех, с кем он до этого спал. Это заводит с немыслимой силой, и феромон становится слаще и вызывающе, о чем говорит зарычавший альфа, дёрнувшийся было к нему. Чимин собирает с внутренней стороны бедер душистую смазку, плавно скользя пальчиками по коже и лаская себя перед явно возбужденным Дикарем, и размазывает ее по чужому колом стоящему члену. Чимин напоследок проникает в себя пальцами, проверяя растянутость, он придерживает член и задерживает дыхание, пока в него проникают. Хочется закричать и захныкать, скуля. Чимин невольно закатывает глаза и откидывает голову назад — его рот широко распахнут, а с пухлых вишневых губ капает слюна. Дикарь под ним рычит, и Чимин невольно сжимается, боясь, что в него сейчас толкнутся — кажется, в животике почти нет места, но член продолжает проникать все дальше и дальше, и если Дикарь сейчас взбунтуется, то будет очень и очень больно. Однако альфа не двигается, он продолжает что-то участливо рокотать на каждый просительный скулеж и мягко обволакивает феромонами взмокшего омегу. Когда Чимин прижимается мягкой пухлой попкой к чужим бедрам, вбирая в себя весь размер, то невольно пищит, кончая на свой животик. Его колотит, он чуть трепыхается, чувствуя себя бабочкой на булавке, и приоткрывает слезящиеся глаза, сталкиваясь с прожигающим взглядом альфы. Драконьи глаза смотрят на него, не отрываясь, следят за каждым изменением на покрасневшем лице, выискивая хотя бы намёк на боль или недовольство. Тело вздрагивает, покрываясь мурашками. Чимину совсем не нравится такая реакция, он чувствует, как из-под его ладошек постепенно ускользает власть, и это чертовски раздражает. Дикарь должен быть унижен. — Что это за взгляд, псина? — шипит Чимин, глухо выдыхая. Он приподнимает подрагивающие бедра, оставляя внутри лишь головку, и насаживается назад до мокрого, откровенно пошлого шлепка. Между ног хлюпает, и эти звуки становятся все громче, пока Чимин наращивает темп. Альфа под ним стискивает челюсти до противного скрежета и сжимает огромные кулачища. Цепи звенят, но тот не предпринимает никаких попыток, чтобы толкнуться в тугую влажную дырочку. — Абсолютно бесполезная шавка. Каково это, лежать и подчиняться? Чимин с наслаждением царапает торс Дикаря, пока активно объезжает чужие бёдра. Этот огромный член пульсирует глубоко в животике и будто разрывает его. Оргазм приближается семимильными шагами, накрывая, но Чимин жмурится и сжимается, желая выдоить досуха альфу. Тяжелый феромон забивается в нос, дурманя и мешая думать (хотя о чем ему, нанизанному по самое не балуй, думать, правда?), Чимин приподнимается, чтобы сделать финальные движения и мокро кончить на альфий пресс, но тут же с громким вскриком падает на широкую грудь, беспомощно распахивая рот и сжимая пальчики. Дикарь не жалеет его, пока с силой толкается внутрь по самое основание, с удовольствием урча в ответ на чужие рыдания и всхлипы влажной дырки. Он обнимает подрагивающее тело столько, сколько ему позволяют сковавшие его цепи, и Чимин понимает, почему не позволял себе улечься на Дикаря: хватка у того железная. Чимина крепко удерживают, с нежностью поглаживая взмокшую кожу, не позволяя скатиться и упасть на неудобную подстилку. Омега потерянно скулит, скользя влажным взглядом по выступившим на сильных руках Намджуна венам. Он хочет двинуться, усесться на этот длинный толстый член, так хорошо таранящий его дырочку, но эти же чертовы руки с чертовыми венами чертового Намджуна не дают ему двинуться ни на сантиметр. — А так кусался, маленькая омега, — сыто урчит Намджун, проходя языком по губам. Он с удовольствием разглядывает распластавшегося на нем Чимина, который уже не может сдерживать полные наслаждения крики. — Ты доволен? Тебе хорошо? Чимин ничего не соображает. В его мягкие дрожащие бедра с силой впечатываются чужие. Однако есть что-то, что его так беспокоит. Недостаточно. Намджун, альфа должен касаться его везде. Чимин с трудом приподнимает голову, встречаясь взглядом с Намджуном и скулит. — Что такое, сладость? — участливо спрашивает альфа, замедляя темп. Теперь он входит медленно, с оттяжкой вбиваясь внутрь, но Чимин настолько мокрый, что даже с такой небольшой скоростью смазка разлетается в стороны. С пухлых губ Чимина срывается капризное хныканье, пока он сам сжимает в ослабевших пальчиках цепи — сил на то, чтобы подергать за них, попросту не осталось. — Меня.. трогать надо.. меня!.. — хнычет омега, кончая. Альфа рычит в ответ, прижимая за округлые плечи ближе к себе и толкаясь внутрь, преследуя уже свой долго оттягивающийся оргазм. Чимин разбито рыдает, чувствуя, как внутри него изливаются. Туман в голове исчезать не собирается, как и чувство защищенности, когда Намджун не перестает касаться тех участков кожи, до которых может дотянуться. В сон клонит ужасно, и Чимин тычется носиком в широкое плечо, затихая.