"Благие намерения"

      Роману надоело почти безвылазно сидеть у Марка дома и прятаться. Да и чувствовал он себя теперь увереннее, а всё благодаря мужчине. Тот стал на его сторону и собирался защищать. Странно это было и почти нереально для Романа. Никогда в своей жизни он не знал_ каково это — когда тебя защищают, любят, когда ты нужен. Его всегда хотели, брали, пользовали, но не любили. Никто и никогда. Хотя, нет, любили — бабушка, но это было слишком давно и почти забылось.       То, что происходило у него с Марком, ставило его в тупик, рвало на части. Да, ему отчаянно хотелось любви этого мужчины, именно любви, и ради неё он был готов на всё, и в тоже время хотелось всё разрушить и уйти. Отказаться от всего, пока не поздно, пока полностью не увяз в чувствах, как мошка в смоле. Порой Ромку так корёжило, как никогда до этого_ и он испытывал к Марку то ненасытную жажду, то полное отторжение и почти ненависть.       Его рисунки стали ещё более странными и, несомненно, пугающими для обычных людей. Однажды он перехватил шальной взгляд домработницы, когда та заметила рисунок в раскрытом альбоме.       «Надоело! Не хочу!» — билось в мозгу, и_ недолго думая, Роман собрался и пошёл на занятия. Хотелось отвлечься и просто не думать о том, что ждало их с Марком. Он устал думать, устал ждать.       — Левашов, что с тобой случилось, где ты пропадал? — остановил его в коридоре один из преподов. Ромка хитро заулыбался.       — Доброе утро, Денис Андреич, да всё у меня хорошо и даже справка есть... о беременности, скоро вот в декретный отпуск ухожу, — мужчина недоумённо посмотрел на него, потом ухмыльнулся, окинул смеющимся взглядом.       — Не забудь на крестины пригласить, будущая мамаша, — и, смеясь, пошёл дальше. Роман тоже засмеялся. Хороший всё-таки дядька_ этот Денис Андреич_ и не сильно приставучий, сам пошутить любил и чужие шутки понимал. Не то что другие, вроде нравственность и правильность его блюдут, а на самом деле всем до него и дела нет. Оно_ конечно_ и понятно, зачем людям чужие проблемы? Хотя бы даже и преподавателям? Ну, учат они его по мере сил и возможности, а по жизни надо бы самому грести. Это вам не Марк Захарыч, которому он стал не безразличен.       От мыслей о любовнике внутри снова стянулся противоречивый клубок чувств, и Ромка аж поморщился, как от зубной боли.       Нафиг, нафиг, надо развеяться, отвлечься! Сегодня можно будет с девчонками куда-нибудь сходить. Даже не можно, а нужно! Хоть в кино, или мороженого поесть, да всё равно куда, лишь бы окунуться в другой мир, в иные ощущения. Забыть на время о реальности.       День прошёл ожидаемо, а если точнее, то хорошо, даже отлично. Он перестал забивать голову о будущем и настоящим, отвлёкся и за рисунок с натуры получил похвалу.       Ромка вновь почувствовал себя живым и вздохнул с облегчением. И что на него нашло в последнее время? Заплесневел совсем у Марка дома, одомашнился и затосковал, а всего-то и нужно было — вырваться из дома, да свежего воздуха глотнуть.       — Ром, ты идёшь? — помахала ему рукой Оксана, пухленькая симпатичная однокурсница. Девчонка когда-то строила на него планы и добивалась внимания. Но однажды, чисто случайно, увидела его с мужчиной и всё поняла. Тогда Ромка ждал, что она всё и всем расскажет, но Оксана молчала_ и даже её улыбка, обращённая к нему, не изменилась, оставалась всё такой же тёплой и искренней. А вот её женский интерес пропал начисто, на что он обрадовался и вздохнул с облегчением.       А вообще, он так и не смог ни с кем сдружиться близко. Можно было сказать, что в друзьях у него полгорода, хотя, это он хватил_ конечно, но не один десяток знакомых был, это точно. Ромка понимал, что знакомые — это не друзья, но что уж тут поделать? Друзей, настоящих, которые за него горой и стеной, у него и не было. Точнее, они были, но в прошлой жизни, ровно до больницы, а теперь рядом не было никого, только Марк. А он не друг.       Ромка помотал головой. Нет, так не пойдёт! Он зачем из дома выбрался? Чтобы и тут забивать голову мыслями о Марке?       Он махнул девушке в ответ и бегом нагнал её, обнял за талию.       — Ксюш, с тобой хоть на край света, — чмокнул в нежную мягкую щёчку и, услышав девичий смех, тоже улыбнулся.       Они вышли из универа, спустились по ступенькам, и тут Ромка узрел опасность, в лице приближающейся, словно торпеда, маман. Он скривился, понимая, что все его надежды на весёлый поход в кафешку пошли прахом. А мать, увидев его в обнимку с девушкой, чуть притормозила и вдруг снова рванула вперёд, улыбаясь приторно и притворно.       — Ромочка!       — Маман, чем обязан? — он отпустил девушку, отступив на шаг в сторону.       — Тебя подождать? — шепнула Ксюха, но он лишь отрицательно помотал головой. Девушка чмокнула его в щёку, прошептав: — Держись! — И, махнув на прощание рукой, побежала догонять ушедшую вперёд компанию однокурсниц.       — Роман, нам надо поговорить, — уже серьёзно начала мать.       — Шпионы донесли, что я вышел из подполья?       — Роман, как ты разговариваешь! Что с тобой случилось в последнее время? Ты же всегда был таким хорошим, послушным мальчиком, — всплеснула руками женщина.       — Был, — согласился он, — только мне всё надоело, маман. ВСЁ. Я уже давно вырос и хочу жить так, как нравится и хочется мне. Именно МНЕ, а не вам.       — Ромочка, о чём ты говоришь, я же всегда тебе только добра желала. Всё для тебя делала!       — Маман, — он с укоризной посмотрел на ухоженную женщину, — вы когда-нибудь слышите, что говорите, понимаете смысл сказанного? Вы же чуть не сломали меня уже однажды, в той больнице и, по-вашему, это — благо для меня, добро? Стать послушным дебилом и плясать под вашу дудку? Это счастье? Вы же всё делали только для того, чтобы я страдал. Я хочу жить, любить, самостоятельно принимать решения и больше не притворяться.       Ромке не верилось, что он говорит эти слова, не прячась за маской шута, серьёзно и открыто. И кому? Той, которая никогда в жизни не воспринимала его самого и его желания.       — Ромочка, тише! — женщина нервно оглянулась по сторонам, пытаясь понять, не услышал ли кто-то из снующих туда-сюда студентов, о чём шла речь. Но стоящая рядом группкой молодёжь не обратила на них никакого внимания, и мать вздохнула с облегчением. — Это не место для разговоров. Идём домой.       Стало смешно. Ну вот, приплыли! Всегда с ней всё одно и то же — что в маске говоришь, что без неё, а мать всё равно не слышит и не понимает сказанного.       — Я не желаю больше жить с вами. Съехал я. У меня теперь другой дом, рядом с тем, кому я нужен именно таким и у кого нет навязчивого желания изменить меня любой ценой.       — О чём ты говоришь?! Пойми, это же противоестественно! Так не бывает, ты просто болен, Ромочка!       — Противоестественно? Что именно, мама? То, что мне нравятся мужчины? Всегда нравились? Или то, что ты, несмотря ни на что, хочешь сломать меня? Это ведь тоже противоестественно. Знаешь, говорят, благими намерениями дорога в ад выстлана... Мама, ты хоть понимаешь, что натворила?..       — Роман, — ласково и приторно начала мать — а он чуть не взвыл. Всё было без толку! Как об стенку горох! Его не слышали, не желали слышать. — Ты ещё слишком молодой, не знаешь жизни, — на эти слова он рассмеялся.       — Это я-то не знаю жизни?.. Хотя к чему споры, вы ведь всё равно ничего не поймёте. Знаете, маман, мне всегда было интересно, вы когда-нибудь любили меня по-настоящему?       — Ромочка, ну о чём ты?! Ты мой единственный сын, я всегда тебя любила и люблю.       — Тогда, если я действительно важен для тебя, оставь меня в покое мама, я тебя очень прошу, — но женщина всхлипнула, приложила руку к совершенно сухим глазам.       — Ромочка, ты болен... и не осознаёшь этого. А я, как мать, обязана помочь тебе, — женщина попыталась взять его за руку, но он отступил.       Хотелось взвыть в голос или ударить эту совершенно чужую женщину, которая с улыбкой святой твердила о его болезни и называла себя его матерью.       «Когда же это кончится?! Когда мать прозреет и произойдёт ли это чудо? Неужели она настолько ненавидит меня, что готова убить? Сожрать собственное дитя?» — думал Роман. Было ощущение, что кто-то невидимый тянул изнутри все жилы, и от этого боль была просто непереносимая.       Он снова ещё на один на шаг отступил от женщины, которую называл матерью.       — Мама, я не болен. Я гей. Голубой. Я такой. Понимаешь? И никакая больница не исправит меня.       — Роман! — воскликнула женщина и снова опасливо оглянулась, не услышал ли кто его высказывание о голубизне. Внезапно это развеселило, и он рассмеялся.       — Я понял, — выговорил он, смеясь, — вы не успокоитесь.       — Ромочка... — шагнула к нему мать. И на эту показную любовь изнутри него полыхнула диким огнём, вырываясь на свободу, всегда сдерживаемая ярость и тёмное, словно ночь, чувство.       «Ненавижу»!       Взглядом, полным ненависти и отвращения, он полоснул по женщине, но та, как всегда, не заметила его чувств, попыталась что-то сказать, и он не выдержал — просто-напросто сбежал.       Ромка постарался взять себя в руки — мысленно твердил одно и то же:       «Всё хорошо! Всё отлично! Я всё забуду. Забуду этот день! Забуду эту чёртову встречу! Ничего не было. Мне просто всё приснилось!»       Но ничего не выходило. Объяснения с матерью тянуло из него все силы и эмоции, опустошало и разрушало. И он тонул раз за разом, вспоминая глупую материнскую улыбку и железобетонную уверенность в собственной правоте.       Роман задыхался, ему стало жарко, и он расстегнул куртку. За грудиной болело, словно туда попал осколок от взорвавшегося спокойствия, от лопнувшей надежды на тихое мирное счастье. Мать всё испортила, опошлила. Сделала всю его жизнь смешной и ненужной до нелепости.       «Зачем я такой Марку? Больной искалеченный урод? Зачем ему со мной связываться? Я — это сплошные проблемы», — так он думал, понимая, что возвращаться ему некуда.       Он уселся на лавочке остановки и долго там сидел, смотря остановившимся взглядом на тяжёлое осеннее небо.       А потом вдруг резко пришло чувство ненависти к себе — вот такому слабому, раскисшему и жалкому.       «Да что это я? Совсем расслабился с Марком. Перестал бороться, не защищаюсь!» — удивлённо подумалось ему. Ромка встряхнулся, понял, что совсем замёрз, и быстро застегнул куртку. И улыбнулся вопреки боли, саднящей за грудиной, вопреки тому, что хотелось выть, вопреки раздирающим чувствам.       «Всё путём! Разве это трагедия? Неужели такая мелочь способна вывести меня из себя? Да было ведь и хуже в моей жизни, а это — так, соринка в глазу, о которой я завтра забуду».       Если бы кто-то наблюдал за Романом в это время, то удивился огромной перемене, произошедшей в нём. На остановку он пришёл будто обкуренный наркоман — расфокусированный взгляд, неуверенные движения, тяжёлое, будто у астматика, дыхание. И вдруг, в одно мгновение, всё переменилось. Теперь никто бы не узнал в улыбчивом зеленоглазом парне того больного бедолагу, который пришёл сюда ранее.       Роман достал из кармана телефон, выбрал музыку и воткнул в уши наушники.       Чтобы защититься, чтобы стать сильнее, ему пришлось надеть маску. Снова.       Вечный паяц опять появился на сцене и взял бразды правления в свои руки.       Клоуны не плачут. Они смеются. Над обстоятельствами, которые гонят их в пропасть. Над людьми, которые называют себя его семьёй, а сами стараются сожрать его живьём. Над судьбой, которая почему-то не смеялась вместе с ним. Клоунам всегда весело, как бы плохо им ни было.       Понемногу стихла боль, что терзала его. Мать показалась просто глупой несчастной женщиной, достойной лишь жалости, но не ненависти.       А вот мысли о Марке отозвались в теле желанием.       «Хочу Марка! Прямо сейчас!» — решил Роман. Ему до одури захотелось силы мужчины и сладкого безумия, которое тот дарил ему всякий раз во время близости.       Не долго думая, он вырвал из ушей наушники, нажал на кнопку быстрого вызова и, услышав желанный голос, поинтересовался:       — Марк, можешь приехать? Сейчас.       Он боялся, что тот откажет, сошлётся на занятость и работу, что не услышит острой нужды в голосе и ноток тоски. А тот вдруг согласился, и Ромка чуть не расплакался.       — Соскучился? — так интимно, с хрипотцой поинтересовался мужчина. Чтобы не заплакать, Ромка зажмурился до разноцветных кругов и сглотнул вставший в горле ком.       — Да. Очень.       — Тогда я уже в пути.       И не было сейчас ничего важнее и желаннее этого мужчины. Ничего, что было бы настолько необходимо и смогло бы вернуть ему ощущение жизни и счастья.       Он открыл сияющие радостью глаза и, не обращая внимание на удивлённые взгляда прохожих, вприпрыжку помчался в сторону метро.       Сашенька аж рот раскрыла от выходки сына.       Сбежал! Нет, ну это же надо!       Ну, Роман! Если не понимает по-хорошему, будет ему по-плохому!       Она задумалась. Дальнейшие беседы с сыном точно ничего не дадут. Пока у него есть тот мужик, её мальчик не вернётся под материнское крыло, а значит, надо было подходить к решению проблемы с другой стороны. Надо было браться за Марка.       Женщина поправила шарфик, рассеянно посмотрела на студентов, которыми был заполнен двор универа, и пошла домой.       Она шла и вспоминала все подробности своих случайных встреч с сыном. Как бы ей подобраться ближе и уговорить его полечиться? Хотя, уговорить вряд ли получится, а вот заманить хитростью — вполне возможно...       Марк не стал открывать дверь своим ключом, позвонил. По дороге домой он терялся в догадках: что могло произойти у зеленоглазого? Откуда эта тоска, что проскользнула между слов? И почему тот вдруг позвал среди рабочего дня?       Дверь распахнулась почти в ту же секунду, когда он нажал на кнопку звонка, будто Роман стоял за ней и ждал его. И как только тяжёлая преграда, защищающая их дом, захлопнулась, парень налетел на него, стащил пальто, облапал, повис на нём, стал жадно целовать.       Такая встреча, хоть и вызвала оторопь, но была очень приятна. Марк рассмеялся, чувствуя себя победителем, бросил в прихожей портфель, подхватил парня под ягодицы и понёс в спальню.       Ромка выл под ним, матерился и требовал:       — Марк сильнее... ещё!.. а-а-а... жёстче!.. — и он выдал, что требовал парень, схватил того за бёдра и стал с силой вонзаться в податливое тело. И тот забился под ним, закричал от наступившей разрядки.       Он погладил отвернувшегося Романа по голове, растрепал ещё больше всклокоченные волосы.       — Что-то случилось? — ему не нравился какой-то надрыв в парне. Что-то было не так. Тот хоть и любил секс, но в этом случае старался с его помощью причинить себе боль. И это не нравилось Марку.       — Случилось.       — Расскажешь? — провёл ладонью по худому мосластому плечу, заправил влажные волосы за ухо и чмокнул зеленоглазого в пахнущую лосьоном щёку. Это удивило ещё больше, Роман действительно ждал его, даже побрился и подготовится успел.       Парень обнял его, тесно прижался, словно хотел быть настолько близко, насколько это возможно.       — Расскажу, — убито произнёс.       — Я весь внимание, — несмотря на то, что Ромка вытерся простынёй, но его живот всё одно прилипал к Маркову телу, напоминая, чем они только что занимались.       «Надо будет отволочь потом зеленоглазого в душ и вымыться с ним», — улыбаясь, подумалось ему. И, переместив руку на ягодицы, он прижал парня к себе теснее.       — Марк, я... беременна... — выдал тот в этот момент.       Когда до Марка дошёл смысл, то первым делом захотелось придушить эту заразу. Он, плюнув на всё, сорвался с работы, в догадках маялся, не знал, на какой козе к Ромочке подъехать, жалел, ласкал, чуть ли не облизывал, а эта язва, оказывается, просто развлекалась?       — Правда? — вкрадчиво поинтересовался, забавляясь упругостью филейной частью парня.       И ведь что поразительно, во всех своих подколках тот всегда абсолютно серьёзен и честен. Ну не мог Марк уловить ни единой капли фальши в сказанном. Никогда не мог. Вот и теперь надо было видеть то, с каким трагическим лицом кивал парень. — И какой срок? Кого ждём? Был у гинеколога? — Ромка недоверчиво вскинул глаза, и в зелёной глубине Марк заметил хитрых чертей, что всегда жили там.       — Девочку, — осторожно ответил тот.       Марк не выдержал — расхохотался в голос. Одним движением подмял зеленоглазого под себя, а тот и рад — обхватил ногами, игриво куснул в шею.       — А если у нас правда появится ребёнок? — на то, как непонимающе захлопал ресницами парень, снова захотелось рассмеяться. И Марк подивился своему весёлому настроению.       Черти пропали из зелёных глаз, и теперь там была растерянность, смешанная с детской беззащитностью.       — Марк, ты о чём?       — Конечно о ребёнке, которого ты ждёшь, — поддел он и толкнулся бёдрами в пах парня. Тот охнул и облизал губы. — Ну, что скажешь?       — А? — непонимающе отозвался Роман. Глаза его потемнели, руки вовсю оглаживали его спину.       — Так мы станем семьёй?.. — шепнул Марк в аккуратное ушко и снова качнулся на парне.       — Да, — хрипло отозвался Роман и скрестил ноги у него за спиной.       — Что да? — допытывался Марк, между поцелуями, которые дарил парень.       — Да... всё что захочешь... семью... меня... ребёнка... я согласен... на всё, с тобой, — горячо шептал Роман, а Марку только этого и надо было — полного согласия и капитуляции. Он снова желал эту язвительную заразу и сам себе удивлялся от того, что с ними происходило в постели. И почему желание обладать парнем не утихает, а разгорается с каждым разом всё сильнее?..       Дима видел как страдал парень, но мириться не торопился. Пусть осознает всё, пусть посмотрит на их отношения со стороны. Подумает на досуге. А то ведь чёрте что у них творилось в последнее время. Илье надо было научиться жить вдвоём, думать не только о себе, но и партнёре, поэтому он выдерживал характер и не предпринимал попыток к перемирию.       Но когда парень перестал есть и только смотрел на него глазами побитой собаки, Димка не выдержал.       Илья, наверное, целых полчаса сидел над кофе и просто смотрел внутрь кружки, даже не пригубив напиток. Не смотрел он и на него. И тишина меж ними уже не пугала до беспамятства, а лишь доказывала, что ещё один чей-нибудь шаг назад — и хрупкий мостик меж ними может навсегда обвалиться.       — Там что-то интересное есть? — поинтересовался Дима.       — Что? — непонимающе вскинулся парень.       — В кружке, — кивнул он, — там что-то интересное? — тот похлопал ресницами, всё ещё соображая, а потом до него наконец дошло, о чём его спрашивали. С удивлением, словно в первый раз видел, посмотрел на давно остывший кофе и отрицательно покачал головой. В серых глазах медленно угас вспыхнувший было огонёк надежды на примирение.       — Нет, там ничего интересного нет, — безразлично отозвался Илья, снова утонув взглядом в злополучной кружке.       — Что у тебя с учёбой?       — А? — Дима едва удержался от смешка над непонятливостью Ильи. Тот не понимал происходящего и глупо тормозил. А у него внутри всё буквально обмирало от желания прикоснуться к парню, впиться жадным поцелуем в мягкие губы и довести до потери сознания, от наслаждения, которое он бы ему подарил.       — «Бэ», Илья, ты где? Утонул там? — он шагнул к парню и отодвинул кружку, а тот вдруг обхватил его руками, не давая двинуться и отойти, уткнулся лбом ему в плечо. Парень сидел на высоком табурете и поэтому был почти одного роста с ним.       — Дим, ну прости меня!.. Я не могу больше так... Не уезжай, пожалуйста, я умоляю тебя, — Димка вздохнул, стараясь унять дрожь, пробежавшую от близости любимого. А тот притягивал его ещё ближе к себе, проводил руками по спине, целовал, скользя губами по рубашке, слегка покусывал.       — Илья! Прекрати! — он оттолкнул парня, и тот покачнулся, но, схватившись за стол, удержал равновесие. Серые глаза потемнели, стали цвета предгрозового неба, и на них выступили слёзы.       — Ты же хочешь меня, — кивнул тот на его пах. Конечно, только идиот не заметил бы оттопырившиеся спереди брюки.       — И что?       — Возьми меня последний раз, — предложил Илья, глазами поедая Диму. Он усмехнулся.       — И ты согласен на всё?       — Да.       — Как интересно, — как можно равнодушнее произнёс он и, шагнув к парню, провёл костяшками пальцев по щеке. — Ну, тогда идём в спальню — и, сдёрнув того с табурета, повёл наверх.       Илья шире раздвинул ноги и приподнял бёдра, стараясь уловить непредсказуемый ритм игр партнера. В паху всё пульсировало и болело, и казалось, что он давно уже идёт по тонкому лезвию, настолько острым и непереносимо-болезненным было наслаждение, что в этот раз дарил ему Димка.       Тот привязал его руки к спинке кровати, и он ничем не мог помочь себе, а любовник, доводя до пика, раз за разом отступал, не давая ему кончить. В голове не было ни одной связной мысли, и всё, что он хотел сейчас — это чтобы Димка, наконец, взял его. Но горячий язык вновь прошёлся по стволу, облизал головку и Илья попытался толкнуться в рот любовника.       — Дима! — он уже устал молить, он охрип от криков и стонов и теперь только повторял имя любимого в надежде, что тот сжалится над ним.       — Да, ты что-то хочешь? — неожиданно отозвался доселе не отвечающий на его просьбы мужчина.       — Хочу... возьми меня, — чуть не плача, прошептал Илья. Он дрожал, неудовлетворённое желание сжигало, рвало в клочья.       — Теперь ты понимаешь, что чувствовал я, когда ты собирался уходить? Когда решил разобраться в себе и вышвырнул меня вон из своей жизни. Видеть тебя рядом и не быть с тобой... не иметь возможности коснуться, ты же чуть с ума меня не свёл! — Дима прижался к нему, дав почувствовать, насколько он возбуждён. Илья всхлипнул и обхватил любовника ногами.       — Понимаю, я всё понимаю... ну, пожалуйста, Димочка!..       — Только посмей ещё раз оттолкнуть меня, — с этими словами в него ворвался скользкий член, и весь мир разлетелся вдребезги.       Ванька осмотрел себя в зеркало и остался доволен результатом. В последнее время он приобретал вполне приличный вид.       «Теперь я выгляжу не хуже зеленоглазого», — подумал он, любуясь собой. Он провёл рукой по стильно остриженным волосам, по ставшему каменно-твёрдым прессу, согнул руку в локте и удовлетворённо вздохнул, увидев, какой заметной и выпуклой стала мускулатура. Теперь он выглядел шикарно, а потому пора было действовать.       Ванька улыбнулся и подмигнул себе. Сегодня он принял судьбоносное решение — он признается Марку в любви!