"Благие намерения"

      Ванька не находил себе места. И, если честно, то он был и не рад своей любви к Марку, что оборачивалась к нему совершенно непредсказуемой стороной. Раньше любовь казалась ему чем-то сказочно-прекрасным, думалось, что стоит только влюбиться — и жизнь расцветёт неведомыми красками. Вокруг всё заискрится и засияет небывалыми цветами.       Ага, она и расцвела, такими неведомыми оттенками, что самому страшно становилось от этих красок. Ну почему он не смог влюбиться в кого-то другого? Почему именно в уже занятого? Ах, если бы не Ромка!       Он бухнулся головой о парту и тоскливо посмотрел в окно. Учёба не шла на ум, да и вообще, ничто сейчас не могло привлечь его внимание. Всё проходило мимо него, не оставляя никакого следа в мятущейся душе.       Все Ванькины мысли были заняты лишь Марком, он уже и так, и эдак старался не думать, отвлечься хоть на минутку, но не выходило. Хоть плачь!       Вот и тепер, на длинной перемене он не пошёл в столовку, а забился в пустую аудиторию и думал, думал...       Он старался придумать, как ему жить дальше, как поступить? Пытался прикинуть, что сможет выйти, если он шагнёт в ту или иную сторону.       Можно было бы последовать сладкому соблазну Ромкиной мамаши и предать любимого, попытаться построить своё счастье на этом. Попробовать влюбить в себя Марка, сделать так, чтобы тот забыл зеленоглазого. Но...       Тут мысли Ваньки прерывались, и он тосковал, понимая, что из этой затеи может ничего не получиться.       Он представлял, как, устранив соперника, начнёт увиваться за мужчиной, навязываться, стараться выбить любой ценой то, в чём ему сейчас отказывают.       «Насильно мил не будешь», — скользила где-то очень глубоко давно известная истина. И в душе он был согласен с нею, понимая не разумом — сердцем, что никогда ему не добиться от Марка такого отклика, как тот отзывался на Ромку. От этого становилось грустно до невозможности.       Ванька, хоть и был молодым и, как считали сестра с матерью, глупым, но он умел учиться на чужих ошибках и многое подмечал в жизни и запоминал. Вот случай у них в доме был похожий — жила у них в подъезде семейная пара, а соседка запала на чужого мужчину и, не долго думая, попыталась увести женатого. Много чего у тех случилось, весь подъезд, да что там, весь дом страсти шекспировские обсуждал. Но в итоге соседка всё-таки выжила жену и заняла место рядом с избранником. Да недолго радовалась, всё, что получила — это отвращение и ненависть. А потом и вовсе трагедия случилась — умер мужчина. Сердце.       Так и у него может выйти. Возненавидит его Марк, если он отобьёт того от Ромки. Пусть не сразу, потом, но поймёт, что обманом и хитростью он, Ванька, рядом.       Стоило только представить, что Марк ненавидит его, как всё внутри него умирало.       Он мог бы много вынести, принять от того всё, что угодно, но не ненависть. Почему-то в этом Ванька был абсолютно уверен.       — Что же делать?.. — шептал он. Дёргал себя за волосы и с тоской смотрел перед собой, надеясь, что чудесным образом на парте, за которой он сидел, появится нужный ответ.       Но чуда не случалось. Никакие высшие силы не спешили к нему на помощь, никто и ничего не нашёптывал на ухо. Даже внутренний голос молчал, предоставляя ему полное право принять решение самостоятельно.       Ванька тяжко вздыхал и без сил распластывался на парте, понимая, что делать выбор — та ещё задачка.       А можно было бы рассказать всё Марку. Только в этом случае он навсегда потеряет мужчину.       «А может, действительно, плюнуть на него? Подумаешь! Да что, свет клином что ли на Марке сошёлся? Найду себе кого-то ещё и заново влюблюсь!» — думалось ему. И это будущее действие казалось простым и совсем несложным. Но не всё так просто будет в действительности — это Ванька понимал, а потому тосковал.       Мать Ромки подталкивала его к предательству, сулила деньги и призрачное счастье, и Ванька колебался, не знал, что выбрать.       Он промаялся весь день, на звонки Ромкиной мамаши не ответил, а к вечеру и вовсе отключил телефон.       После занятий домой идти не хотелось, и он поплёлся в знакомый клуб, чтобы хоть немного проветрить мозги.       У клуба он увидел Марка, тот стоял к нему спиной и разговаривал по телефону. Зеленоглазой прилипалы рядом не наблюдалось.       У Ваньки внутри, словно пузырьками шампанского, вскипела радость, и не думая, что делает, он рванулся вперёд.       — Марк! — дотронулся он до локтя мужчины, тот повернулся, и он разочарованно замер на месте.       Это был не ОН, не тот, кого желалось и хотелось видеть. И он отступил на шаг назад. Мужчина с интересом посмотрел на него, положил телефон в карман.       — Игорь, — протянул он руку для знакомства и рукопожатия.       — Иван, — солидно произнёс он. Мужчина тепло ему улыбнулся.       — Посидишь со мной? — и кивнул на дверь клуба. Ванька вздохнул и обречённо кивнул. Какая разница, с кем сидеть, с кем спать, если в его жизни не будет Марка?       Он напился и, понимая это, казался себе ещё более жалким и ничтожным. Ванька всхлипнул, положил голову Игорю на плечо и с новым всхлипом вздохнул. Так хотелось сочувствия, понимания, поддержки. Он совсем запутался, устал без помощи и не мог самостоятельно решить, как поступить и что делать дальше.       — А ты что? — спросил мужчина, и его рука скользнула по Ванькиной спине в откровенной ласке, но это не вызвало протеста, наоборот, понравилось. Было так приятно чувствовать рядом кого-то более сильного, более уверенного и умудрённого жизнью, чем он.       — А я не знаю... — шмыгнул он носом, теснее прижавшись к мужчине и вдыхая вкусный запах дорогого парфюма.       — Я советую тебе рассказать всё Марку. Он неплохой мужик, а тебе всё равно его не видать, в любом случае. А уж если предашь...       — Но я люблю его... И это так больно — любить... — Ванька сильнее сжал зубы, чтобы не заплакать, обнял мужчину двумя руками, представляя, что сейчас он с Марком.       Они сидели в тёмном уголке на диванчике, бамбуковая перегородка создавала некое уединённое пространство. На столике стояли остатки выпивки, в зале играла музыка, пока ещё негромкая, подтягивался народ, решивший скоротать вечер в клубе.       — Вань, давай отвезу тебя домой? Завтра ведь рабочий день. Мне очень хорошо с тобой, но... пора расходиться. Ты ведь учишься, я прав? — Он нехотя кивнул, разжал руки и посмотрел на мужчину.       — Хочешь остаться на ночь у меня? — поинтересовался Ванька.       — Я-то не прочь, — улыбнулся тот и облизнулся. — Да только ты ведь назавтра пожалеешь обо всём, — усмехнулся Игорь.       — А вот и не пожалею! Ты мне нравишься.       — Правда?       — Честное слово!       — Не представляешь, как я рад это слышать, — улыбаясь, сообщил мужчина и легко коснулся губами его губ. Ванька с готовностью приоткрыл рот, ожидая поцелуя, но Игорь отстранился. — Ну, тогда идём, раз приглашаешь.       Когда Игорь привёз его к дому, Ванька начал трезветь, и его стали терзать стыд и раскаяние. Прав был мужчина, он уже жалел, что согласился и вообще что всё тому рассказал, вывалил, как последний дурак, абсолютно постороннему человеку.       — Там направо, вон тот дом, — вяло указал он рукой на многоэтажку. Игорь искоса взглянул на него, но ничего не сказал. Подъехал к дому и притормозил, достал визитку и протянул ему.       — Захочешь продолжить наше общение, позвони, а теперь иди и проспись.       Он покраснел.       — Спасибо, — только и смог выдавить он из себя и пошёл, с облегчением думая, что Игорь оказался порядочным человеком.       Утром перед ним снова встал извечный вопрос: что делать?       Ванька готов был выть от отчаяния. Ну не получалось у него выбрать!       «Вот если бы можно было бы сплавить куда-нибудь подальше Ромку и не предавать Марка...» — мечталось ему.       — Как это сделать?! — поднимал он руки вверх, требуя у потолка ответ. Но тот равнодушно белел и никакого ответа не выдавал. И тогда Ваньку охватил внезапный порыв ярости, он зарычал и стал метаться по комнате, как запертый в клетку дикий зверь.       — Не могу больше! — выкрикнул и, подбежав к стене, стукнулся в неё несколько раз лбом. Стену не прошиб, а вот лоб заболел. Но эти его метания не принесли никакой пользы — в голове как царил туман, так и остался там, ясности не было и в помине. Ну не знал он, как ему поступить!       На занятия идти не хотелось, вообще никуда не хотелось выходить, но он заставил себя. Через силу оделся и пошёл в универ.       Вообще, над Ванькой всю его сознательную жизнь довлело слово «надо». Он вечно кому-то и что-то был должен. Надо было подчиняться бате, матери, сестре, потому что так было надо, потому что они тратили на него деньги, растили, учили, обували, одевали. Он всегда старался соответствовать представлениям других о нём. У него почти никогда не было своего мнения, вернее, оно было, но он никогда не высказывал его, почти всегда соглашаясь с собеседниками, даже если думал совершенно иначе. Он был милым и хорошим, точнее, старался быть таким для всех, до определённого момента. Именно до того, когда понял, что он не такой, как все. Вот тогда-то он и стал меняться, но это было слишком тяжело, порой невыносимо, и полностью истребить свою зависимость от чувства долга он никак не мог. Даже сейчас не смог. Поэтому шёл на занятия через силу, стиснув зубы и чуть не плача.       Он представлял, что скажет и сделает сестра, если узнает, что деньги, которые она выделила, оторвала от себя на его обучение, выброшены на ветер. Это же будет катастрофа мирового масштаба! В этом случае атомная война показалась бы ему лёгким чихом, нежели страшные буйства родных.       НАДО было учиться! И этим всё было сказано.       Ванька почти уже вошёл в учебный корпус, обречённо, низко опустив голову, словно шёл на каторгу. Он понимал, что придя в универ, всё равно ничего не запомнит, лишь потеряет время. А ведь можно было бы поразмыслить и, наконец, принять хоть какое-то решение.       «Не хочу так! Зачем? Ну, зачем я иду сюда?» — взбунтовалось всё внутри него. Он остановился, и кто-то, идущий следом, толкнул его в спину.       — Чего встал?       А Ванька и не заметил злого вопроса. Ему на ум пришло мгновенное решение, и, круто развернувшись, он бросился назад.       Он очень спешил, временами переходил на бег и поэтому в офис Марка прибыл раньше него. Там он уселся в кресло и стал ждать.       Ромка отпил из его кружки и облизнулся, намеренно дав полюбоваться розовым язычком.       — Вкусно, — блестя глазами, заявил он. Марк бросил взгляд на часы и, поняв, что у них есть пара свободных минут, затащил парня к себе на колени, поцеловал. Тот мгновенно обнял его, обхватил ногами, застонал в рот.       — Ром, я опоздаю, — предупредил Марк, на что зеленоглазый, извернувшись ужом, в мгновение ока слез с колен и показал язык.       — Я и так полночи не спал, а всё из-за тебя! Ты прямо ненасытный стал, дорогой.       — Стал, — согласился он и с улыбкой допил кофе, облизав край кружки, к которой прикасались губы парня. — Тебя подвезти?       — Марк, ты специально, да?       — О чём ты, радость моя?       — Ага, радость, с каких это пор? Марк, я как бы волноваться стал за тебя. Ты... я правда тебе не безразличен настолько?       Он вздохнул. Ну вот. Одна из наихудших черт зеленоглазого — это выяснение отношений в неподходящее время и неподходящий момент.       Марк подошёл к парню и заглянул в глаза.       — Да, настолько. Доволен? — Ромка кивнул и расплылся в довольной улыбке.       — Мне может понравиться быть твоей радостью.       — Ну конечно. Так тебя подвезти?       — Неа, мне сегодня ко второй паре, так что я позже.       — Ну, тогда я пошёл. — Марк оделся и посмотрел на провожавшего Романа. — Хочешь, съездим на выходные к Димке с Ильёй? Расслабимся? — парень неопределённо дёрнул плечом, улыбнулся.       — Хочу.       — Тогда завтра будь готов, а я сегодня с Димкой договорюсь. Идёт?       — Идёт, — заулыбался зеленоглазый, а потом вдруг нахмурился, погрустнел. — Марк... я не надоел тебе?       Он внимательно посмотрел на серьёзного и почему-то виноватого парня и вздохнул. Эх, молодость, глупость и неуверенность в себе. Он привлёк Ромку к себе и обнял.       — Вот откуда у тебя такие мысли? Я что, не удовлетворяю или как-то обижаю тебя?       — Вот именно, что нет! И это как-то странно для меня, — Марку захотелось выругаться. Ему было жаль парня. Это ж надо было так потеряться и стать таким неуверенным во всём, что касалось чувств.       — То есть, если бы я издевался и обижал тебя, то это было бы нормальным?       — Наверное, да, — пряча глаза, ответил Роман.       — Ром, давай поговорим обо всем вечером?       — Конечно, дорогой, как скажешь, — пропел тот, но больше он не верил этой маске арлекина. Раз есть маска, значит, зеленоглазый страдает. И, наплевав на работу, сграбастав парня в охапку, Марк унёс того в комнату.       — Что тебя беспокоит? Что с тобой происходит? — он уселся в кресло прямо в пальто и усадил Ромку к себе на колени.       — Ничего, всё нормально, просто токсикоз мучает, — отшутился тот, но он заглянул в зелёные глаза.       — Роман, ты стал мне дорог, по-настоящему дорог. Я хочу помочь, только не знаю чем и как, ты ведь не говоришь, не подсказываешь.       — Да всё хорошо!       — Ром, не лги мне! — и тот замер под его тяжёлым взглядом. В зелёных глазах появилось страдание и боль.       — Вчера мать приходила в универ, — парень больше ничего не сказал, да и не надо было, Марк и так всё понял. Он обнял Ромку и изо всей силы прижал к себе.       — Я обещаю тебе, что она тебя не тронет.       Конечно, Марк опоздал, но ничуть не жалел об этом. Он успокоил парня, и тот повеселел. А вот матерью, что была готова упечь сына в психушку, стоило заняться, и как можно быстрее.       — Доброе утро, — поздоровался он с Натальей.       — Доброе, Марк Захарыч, а вас ожидают, — и кивнула в уголок.       Увидев бледного брата бывшей жены, Марк чуть не застонал от досады. Ну что ещё надо было этому парню от него? Всё ведь уже выяснили, и он не оставил ему никакой надежды. Так теперь-то что?       — Здравствуй, Марк...       — Доброе утро. Ну, проходи, раз пришёл, поговорим.       Он сел в кресло и посмотрел на Ваню. А тот, путаясь и смущаясь, стал рассказывать, и чем дольше он говорил, тем мрачнее он становился.       Ромкина мать точно решила доконать сына. Любя. Не на миг не сомневаясь в том, что ТАК ЛУЧШЕ.       — Вот и всё, — выдохнул Ваня, и Марк кивнул.       — Спасибо тебе, Ваня, я твой должник. Если понадобится помощь, всё равно какая, я обязательно помогу, — парень кивнул.       — Ну, пойду я.       — Ваня, а ты можешь сделать одолжение? Позвони матери Ромки и назначь встречу на пять часов.       — Но...       — Нет, ты не придёшь на неё, пойду я. Мне надо поговорить с этой... женщиной.       — А, тогда хорошо. А где назначать встречу? — он на минуту задумался и назвал место встречи.       — Думаю, там нас не побеспокоят, и мы сможем поговорить с ней.       Ромка закрыл дверь за Марком, и с его лица сошла беззаботная улыбка. Он нахмурился, стал серьёзным и совсем не похожим на себя. Прошёл в спальню и, взяв телефон с тумбочки, нажал на кнопку.       — Алё, здравствуй, папа. Мне надо поговорить с тобой. Нет, сегодня. Сейчас. Да. Я приеду. Хорошо, до встречи, — Роман отключился и стал собираться. Марк будет его защищать, он уже защищал, так и ему негоже в стороне оставаться. За своё счастье надо было бороться.       Отец суетился, переставил на столе письменные принадлежности, поправил очки, наверное, сильно волновался. Никогда ещё он не разговаривал с ним вот так — на равных.       — Отец, ты знаешь, что мама снова хочет положить меня в больницу на лечение? — Он мог бы притворяться или увиливать, мог бы, но что-то внутри него не дало этого сделать, и он кивнул.       — Да, она постоянно говорит об этом.       Сын побледнел, закусил губу.       — Ты тоже считаешь меня больным? — повис дамокловым мечом вопрос.       Роман, казалось, перестал дышать и весь обратился в слух. А он молчал, задумался так, что почти выпал из реальности, вспоминая и заново оценивая жизнь. Отчётливо и ясно высветились все его ошибки, и бесконечное сожаление наполнило душу. Он не мог вернуться в прошлое и всё исправить, но мог помочь сыну сейчас.       — Нет, Роман, я никогда не считал тебя больным. Прости, что не помог тебе в прошлом, когда ты так нуждался в защите.       Ромке хотел остаться бесстрастным и серьёзным, но глаза наполнись слезами, и даже более — слёзы потекли по щекам. Но стыда не было, было бесконечное облегчение и признательность отцу, смешанная с толикой любви, и всё это заглушало давнюю отчуждённость и обиду.       — Ты поможешь мне сейчас?.. Я хочу просто жить, у меня есть человек, который мне стал дорог, у меня появился дом, куда я хочу возвращаться. Неужели это так плохо? Просто жить?... — дыхание перехватило, и он с шумом сглотнул. — Я хочу, чтобы мама нам не мешала, чтобы оставила меня в покое, — Ромка вытер слёзы и посмотрел на отца. Тот снова задумался.       — Знаешь, Роман... мне кажется, у неё есть мечта или идея фикс — женить тебя и дождаться внуков.       — А если я не смогу?..       — Надо убедить её в этом.       Сашенька весело процокала каблучками по плиткам кафе и замерла в несказанном удивлении. В уединённой нише, той, куда указала официантка, сидел Марк.       — Добрый вечер, Саша. Присядешь?       — Простите, но, кажется, я ошиблась, — она хотела уйти. Разговаривать сейчас с этим любителем мальчиков не входило в её планы.       — Это я тебе назначил встречу, Ваня не придёт, — выдал мужчина. До неё сразу же дошла вся ситуация, и она зло прищурилась.       — Значит, рассказал? Это у вас как женская солидарность? Да?       — Саша, присядь и поговорим, — Марк пропустил мимо ушей издёвку.       — А мне не о чем с тобой разговаривать.       — Ошибаешься, нам надо поговорить о Романе, — женщина фыркнула, но уселась напротив. Молоденькую официантку отослала прочь, слегка наклонилась через стол и прошипела:       — Оставь моего сына в покое!       — Саша, ты понимаешь, что делаешь?       — Я прекрасно всё понимаю, а вот ты, похоже, нет, грязный извращенец! Любитель мальчиков! Как думаешь, хорошо к тебе станут относиться, если я всё расскажу?       — Ну, скажем, мальчики меня не интересуют, никогда не интересовали, а Роман уже давно вырос, только ты никак не поймёшь этого.       — Почему это, я понимаю. И, в отличие от тебя, желаю своему сыну только добра и блага.       — Отправить его в психушку и сломать — это, по-твоему, благо? Добро? Любовь?       — Да что ты можешь понимать? Что вы, мужики, можете вообще понимать в материнской любви? Мальчик, не пробовавший женского тела, просто заблудился. Как только он женится и у него родится ребёнок, он и думать позабудет обо всех глупостях! И тебя не вспомнит!       — Саша... ты не боишься потерять сына? — тихо спросил Марк. Женщина откинулась назад и зло на него посмотрела.       — Ты угрожаешь мне? Думаешь, что Роман так зависим от тебя? — он устало прикрыл глаза. Нет, наверное, даже если он проживёт сто жизней, так и не сможет понять логики таких женщин, как Саша. Она извращала всё, о чём он ей говорил, и видела всё совершенно по-другому. Наверное, не зря говорят о слепой материнской любви.       — Пока даже и не начинал. Я хотел поговорить, просто поговорить, надеясь, что ты поймёшь. Думаю, зря надеялся. Ты хоть понимаешь, что делаешь, отвергая своего сына таким, каким он является?       — Я прекрасно всё понимаю. Я знаю, что БОГ создал мужчину и женщину как пару. Я знаю, что НОРМАЛЬНЫЕ отношения — это полноценная семья и дети, и внуки, и правнуки, и продолжение рода, а не пустоцветные извращённые пары, где м+м! И мне нужен НОРМАЛЬНЫЙ сын, каким он был раньше!       — А если он всегда был не таким? Если скрывал свою натуру, корёжил себя в угоду тебе? — Саша фыркнула, как рассерженная кошка.       — Ой, вот только на жалость не надо давить, я со своим сыном прожила всю жизнь, а ты его знаешь без года неделю и уже лучше меня узнал? — Марк понимал, что дальше разговаривать и попытаться пробиться к здравому смыслу женщины — просто глупая затея.       — Итак, что ты хочешь от Романа? Упечь его в психушку и промыть мозги? Женить и дождаться внуков — это твой гениальный план для сына? — зверея, осведомился он.       — Именно. А ты мне мешаешь.       — Саша, но Роман не вещь, чтобы ТАК с ним. И я правильно понимаю, ты ведь не желаешь огласки? — Если бы взглядом можно было убивать, то Марк, несомненно, умер бы в страшных мучениях.       — Как и ты, — выплюнула мать Романа, и он лишь покачал головой.       — Ошибаешься. Не знаю, может быть, раньше, я и отступил бы, но не теперь. Я не отдам тебе Романа.       — Посмотрим, — усмехаясь, проговорила женщина и покинула его.       Саша была в бешенстве. Этот... этот... он ещё посмел ей угрожать?! Да кто он такой?! Она просто кипела и бурлила, негодуя и злясь, на сына и на жизнь, что так несправедливо с ней обошлись. И поэтому, когда, войдя домой, увидела кроссовки сына, то мгновенно расплылась в приторной улыбке.       — Ромочка! Ты вернулся? — ворвалась она в гостиную. Сын сидел рядом с Олегом и о чём-то тихо говорил. Сашенька недоверчиво остановилась в дверях. Это была просто невиданная картина, раньше такого никогда не случалось. Чтобы сын с отцом сидели рядышком и, как ни в чём не бывало, вели задушевные беседы?       — Мама, я пришёл поговорить.       — Конечно, дорогой, — пропела она, не обратив внимания на серьёзность тона.       — Саша, сядь и выслушай всё, что скажет наш сын! — повысил голос муж.       А вот этого просто не могло быть. Она недоверчиво посмотрела на Олега и нервно улыбнулась.       — Значит, сговорились? И любовника своего ко мне подослал, и тюфяка этого на свою сторону перетащил? — спросила. И гордо выпрямив спину, прошла и села в кресло.       Наверное, если бы не отец, Ромка бы не выдержал. Мать не понимала ничего. Никакие доводы не доходили до неё, и у него внутри было так нестерпимо больно, что порой слёзы наворачивались на глаза.       — Знаешь, мама, я никогда не мог понять твоей любви ко мне. Причём она появлялась только тогда, когда к нам приходили гости. Тогда и только тогда твоя любовь показывалась всем. Любящая мать, великолепная хозяйка, ты была идеалом и совершенством, воплощением мечты. Я, конечно, понимаю, что порчу тебе всю картину, но хочу предупредить — если не оставишь нас с Марком в покое, ты просто не увидишь меня живым, — выложил он свой последний козырь.       Кого он хотел испугать? Да и вообще, глупо было на что-то надеяться. Мать только рассмеялась в ответ, и внутри у Романа что-то с тонким отчаянным звуком лопнуло, и боль ушла, будто никогда и ничего там не болело.       — Это всего лишь слова! Вы со своим отцом только и способны, что языком молоть, — выдала мать. Ромка побледнел и, не сказав больше ни слова, ушёл. Он не слушал, что ему вслед говорила мать. Всё было кончено. Он больше не собирался бороться. С кем угодно, но не с этой, абсолютно чужой даже не женщиной, а бесчувственной стервой.       Мать, которую он смутно помнил и немного любил, для него умерла. Навсегда осталась в далёком и почти забытом прошлом.