Восьмиклассница

Пустынной улицей вдвоём, с тобой куда-то мы идём…

На благоухающих весенних улицах маленького городка тихо и безлюдно. Нет никого, спрятались по домам и проматывают свои жизни за чередой телепередач. Мы вместе идём без особого направления и смысла. Я — спокойным и размеренным шагом, засунув одну руку в карман потрёпанной чёрной кожанки, а ты — вприпрыжку, держа меня за локоть и успевая ещё нести пургу.

И я курю, а ты конфеты ешь…

Я в очередной раз засовываю в рот сигарету ради того, чтобы сделать затяжку убийственного, но тёплого дыма и на пару секунд почувствовать лёгкий горьковато-сладкий привкус табака со вкусом лесных ягод. А ты засовываешь в рот очередную конфету (на этот раз карамельную), и, жуя, тарахтишь о том, как вредно курить и что я гроблю себе здоровье. Не обращаю на этот писк ровно никакого внимания, хотя от таких лучей заботы кошки, постоянно скребущие длинными острыми когтями на сердце убегают, а лёд в душе оттаивает.

И светят фонари давно…

«Ой, как быстро стемнело!» — взвизгиваешь ты, в восторге оглядываясь по сторонам. Уличные фонари устилают нам путь мягким белым светом. Тебе в ответ мне остаётся только кивнуть и выдохнуть сигаретный дым. Он уносится высоко-высоко и растворяется в дымчато-чёрном небе, и о его существовании напоминает только едкий запах. Дым не трогает тебя. Понимает, боится замарать тебя — ты такая лёгкая, чистая и почти что невинная, и пахнешь всегда детским клубничным шампунем да духами, которыми втихаря напшикалась, пока никто из родных не увидел. Не подходит тебе ни запах этих дрянных вульгарных духов, ни тяжёлый и противный запах сигарет.

Ты говоришь: «Пойдем в кино», а я тебя зову в кабак, конечно…

Мы продолжаем идти. Тебе скучно, ты теребишь меня за рукав. Я чуть нагибаюсь, чтобы посмотреть тебе в лицо, а ты с детской надеждой в голубых глазах предлагаешь: «Пойдём в кино?» Я не в силах признаться тебе в том, как сильно я смущаюсь идти с тобой вместе в культурные заведения. Все переживания и чувства плотным комом встают в горле, но наружу так и не выходят, вместо них я сухо произношу: «Пойдём лучше в таверну»

М-м-м, восьмиклассница, м-м-м…

Маленькая ты такая. Жизни не познала, не видела ничего кроме учёбы, воскресной школы по выходным да дома. И всё, что видела я, я не хочу тебе передавать. Живи спокойно и в своё удовольствие, маленькая звезда.

Ты говоришь, что у тебя по географии трояк, а мне на это просто наплевать…

«У меня трояк по географии! Да она вообще мне не нужна…» — обиженно жалуешься ты, вздыхая, не в силах вслух, не стесняясь моего общества и навязанных тебе норм поведения выматерить почти ненавистную географичку. Я делаю вид, что мне всё равно. Плевать, какие у тебя оценки, они не настолько сильны, чтобы заляпать твою чистую душу.

Ты говоришь, из-за тебя там кто-то получил синяк. Многозначительно молчу, и дальше мы идём гулять…

Продолжая тему школы, ты с гордостью вещаешь мне, как своему доверенному лицу и дорогому личному дневнику: «А из-за меня «…» синяк получил! Огро-о-омный!..» Многозначительно молчу, лишь бросив на тебя взгляд, за которым прячется тысяча чувств, и дальше мы идём фланировать по пустынным улочкам.

М-м-м, восьмиклассница, м-м-м…

Я не достойна находиться рядом с тобой. Я испорчу тебя. И нет, я ничего не боюсь: ни укоризненных взглядов твоих родных, ни возмущённых возгласов бабок у подъезда, ни осуждений от остальных людей, только бы тебе они ничего не сделали… Я прогнившая. Я должна умереть. Не место мне рядом с тобой. Сейчас не я, а какой-нибудь мальчик из твоей параллели должен идти с тобой под ручку. С тобой, такой милой, лёгкой, прекрасной, звонкой и исцеляющей, как церковный колокольчик.

Мамина помада, сапоги старшей сестры…

Ты сегодня странно вырядилась. Как на торжество какое-то. Пряничный праздник. Губы криво и неумело размалёваны тёмно-красной помадой, которую я уже ни раз видела на строгих губах твоей матери. Может, ты думаешь, что помада делает тебя старше и круче, но нет. Она до абсурда смешно выглядит на ещё детском личике. Это хорошо ещё, что ты не додумалась произвести на себе боевой раскрас тушью и тенями… Смотрю вниз, под ноги. Ты в длиннющих бордовых сапогах на каблуке, принадлежащих твоей старшей сестре. Я еле заметно издаю смешок и констатирую факт: «Джинн прибьёт тебя за это»

Мне легко с тобой, а ты гордишься мной…

Ты согласна на всё. На что угодно, хоть из окна выпрыгнуть, хоть на край света уйти за мной. Тобой легко управлять. «Ведомая», как с презрением отзывается о тебе мать. Но я не стану пользоваться тобой. Не хочу, чтобы ты сломалась. Не хочу, чтобы ты обледенела, как я когда-то. Ты не раз говорила мне, что я классная и ты рада, что у тебя есть такая «подружка». Ты хвасталась мною одноклассницам, а затем рапортовала мне, что они все чуть не подавились от зависти. Смущаешь ты меня этим. Не заслужила же я такого.

Ты любишь своих кукол и воздушные шары…

Ты с упоением рассказываешь мне о всех твоих куклах. Я пропускаю всю суть твоих слов мимо ушей, попросту наслаждаясь певучим голоском, что так искренне глаголит что-то. Я покупаю тебе воздушный шарик. Ты прыгаешь от радости, визжишь и хлопаешь в ладоши. Твои светлые хвостики-завитки при прыжках подлетают вверх и вниз. Ты так любишь шарики. И кидаешься на меня с объятиями, тычешься курносым носом в пропитанную сигаретным запахом и перегаром кожанку. А продавец шариков косится на нас с неодобрением, на меня в особенности. Мол, «педофилюга».

Но в десять ровно мама ждёт тебя домой…

«Ой, Роза, уже почти десять! Мне домой надо, а то мама злиться будет!» Вот и подходит конец нашей прогулке. Мы приближаемся к твоему подъезду. Шипит старая советская лампочка над козырьком. Скоро, совсем скоро ты скроешься за массивными железными дверями, которые напоминают мне пасть злобного зверя, который вздумал проглотить пушинку-тебя. Она смеётся в последний раз за день. Жмурится, протягивая мне ручку на прощание. Я хватаюсь за неё. Осторожно, со всей нежностью, которая только у меня осталась. И легонько, боясь сломать тебя поглаживаю большим пальцем твои костяшки. Я не уверенна в своих чувствах, не уверенна в том, точно ли хочу сделать это. Но на раздумья и дилеммы времени нет, и я резко наклоняюсь и оставляю сухой поцелуй на твоей гладкой щеке, после чего стыд крутым кипятком разливается по нейронам в моём мозге, и я отстраняюсь от тебя, делая вид, будто ничего не было. Ты перестаёшь смеяться, и я замечаю в твоих глазах удивление и восторг одновременно. Ты привстаёшь на цыпочки, подтягиваешься ко мне, и… Робко целуешь меня в щёку в ответ. Встаёшь на место, улыбаешься, а щёки твои заливаются бархатной розовиной. «Ну, всё, до встречи, я завтра выйду!» — и она скрывается за тяжёлыми облезлыми дверями. Я ничего не успеваю произнести, только как всегда стою истуканом и прислушиваюсь, как топают твои ножки по лестнице. Может, она просто ничего не поняла?

М-м-м, восьмиклассница, м-м-м, восьмиклассница… Ах, м-м-м, восьмиклассница