Нужен

      ***

      На улице стоит глубокая ночь, время уже подходит к первому часу. Полумрак окутал длинный коридор, ведущий к двери гостиной, за которой меня уже ждёт Достоевский. Лично мне редко приходится видеться с ним. Кажется, я уже и не помню, когда состоялась наша последняя такая встреча — может, полгода назад или даже больше.       Чаще всего ко мне в казино заявляется Гоголь. Обычно его появление сопровождается шутками и странными, понятными только ему и Фёдору высказываниями, вперемешку с этим лукавым тихим хихиканьем. Лишь после он озвучивает причину визита: ничего серьёзного, только формальная документация и краткие, размытые сообщения о дальнейших планах. Он и не скажет больше, чем должен, так что я никогда не задаю вопросов. Николай может устроить викторину, в которой шанса на победу априори не существует.       Если им всё же становится что-нибудь нужно от меня, то кто-нибудь из них или их подчинённых сам приходит, что происходит крайне редко. Обычно меня просто безмолвно используют так, как нужно им, — мерзкое чувство. И будь проклят тот день, когда оно начало казаться мне настолько привычным, что я даже перестал сопротивляться.       Встречи в казино были моей инициативой, которую Фёдор поддержал по до сих пор непонятной причине. Помню, тогда я ещё удивился, ведь даже не успел привести доводы в её пользу. Достоевский, вероятно, заметивший это, никак не отреагировал. Мне даже показалось, что выражение его лица стало ещё более равнодушным. Кажется, ему всё равно: то ли потому, что ему заранее всё известно, то ли потому, что ему действительно плевать.       Гоголь стабильно заявляется раз в две недели. Со временем у меня получилось перестать обращать внимание на большинство его возгласов и порой жутких шуток. У нас, на удивление, даже появилось что-то наподобие стабильности.       И сегодня, несколько часов назад, около полуночи, он, как и во время предыдущих встреч, стоял в моём кабинете, прекрасно зная, что я не сплю.       Первое, что меня тогда насторожило, — это то, что он появился уже в третий раз за день. Но после нескольких шуток Николай, ничего не объясняя, взмахнул плащом и исчез. Как оказалось позже, на столе осталось письмо, которое он незаметно подложил.       Через несколько часов мне предлагалось прибыть на базу.       В конце письма стояли две знакомые буквы — «Ф. Д.».       Казалось, в тот момент я перестал дышать.

«Они решили меня выбросить?»

      Фёдор, вероятно, решил поиздеваться, хотя это и не в его характере. Но я всё равно верил в это до самого входа на базу, потому что верить в другую причину не хотелось. Как и думать о том, о чём именно нам предстоит говорить: разговаривать с ним я не хочу не только по эмоциональным, но и по вполне логическим причинам.       У входа на базу меня наконец накрывает чувство тревоги. Почему меня? Почему сегодня? Почему именно он?       Я словно провинившийся человек, явившийся на красный ковёр к судье, роль которого исполняет Достоевский. И это паршивое чувство.       После встречи с ним всегда остаётся гадкое ощущение, будто он увидел всё, что я хотел бы скрыть. Даже если он молчит или мы находимся не одни, я чувствую его взгляд, острый, пронзительный.       Фёдор вообще редко говорит. Чаще всего это беззвучные жесты — довольно раздражающая привычка. Трактовать их можно по-разному, а иногда и вовсе невозможно понять их смысл, что лишь сильнее усугубляет моё положение.       Но если слова всё же слетают с его губ, то в действительности становится только хуже. Даже когда он говорит, казалось бы, не по существу, а отвлечённо, эта его привычка распространяется и на речь. Его можно понять по-разному: общий смысл остаётся одним и тем же, но где-то под ним скрывается другой, незаметно подталкивающий к тому выводу, который нужен именно ему.       Фёдор слишком хорошо знает, какую силу имеют слова.              Ручка двери успела нагреться под моей ладонью. Руки незримо трясутся, пока я размышляю о причине своего появления здесь — на базе, которую они скоро сменят и местоположение которой мне неизвестно.       За пределами казино я далёк от ощущения безопасности. Напротив, в каждом движении ищу подвох. Эта навязчивая тревога, не имеющая даже конкретного продолжения, настолько глубоко въелась в сознание, что стала привычной частью повседневности.       Возможно, и об этом Фёдор уже догадывается. Возможно, именно поэтому он назначил встречу здесь.       Нервно выдохнув, я всё-таки открываю дверь и захожу в довольно просторное помещение.       В комнате царит приглушённое освещение, но его вполне достаточно, чтобы всё хорошо рассмотреть. В центре стоит стол, возле которого расположены два дивана, обитые красным жаккардом, с тёмными деревянными подлокотниками. На ближайшем диване, спиной ко мне, сидит Достоевский.       Он даже не обращает внимания на моё присутствие. Словно не слышит, как я вошёл. Хотя я уверен, что это не так.       Кто угодно, но не Фёдор.       Он из тех людей, которые не просто любят контроль — они им дышат. Постоянно напряжённые, анализирующие, наблюдающие. И даже если это становится очевидным лишь спустя какое-то время знакомства с ним, сделать с этим всё равно ничего нельзя.       Я понял это тогда, когда попытался найти способ избавиться от его контроля над собой. На следующий день на моём столе как бы случайно оказалась газета со статьёй о мошеннических схемах и банкротствах казино.       И вот опять.       Стоит мне увидеть его, как сердце на мгновение замирает, а дыхание сбивается. Кажется, с каждой новой встречей мои движения становятся всё более резкими и торопливыми, будто действует уже не моё тело, а чьё-то чужое.       Неприятное чувство.       Быстрым шагом пройдя вглубь комнаты, я занимаю диван напротив, здороваюсь и невольно вздрагиваю от собственного голоса.       Ещё с минуту Фёдор смотрит куда-то в сторону, приложив пальцы к губам.       Все предметы вокруг неподвижны, и я не знаю, на чём сосредоточить внимание, кроме как на нём.       — Казино сейчас теряет деньги, — неожиданно произносит Фёдор, переводя на меня взгляд и лишь затем неторопливо поворачивая голову. В его голосе нет ни осуждения, ни злости. Только необъяснимая отрешённость. Даже какая-то странная пустота.

«Он действительно решил об этом поговорить?»

      Около двух недель назад в казино начали появляться мошенники, схему действий которых мне до сих пор не удалось понять. Иначе объяснить настолько частые и крупные выигрыши просто невозможно. Как бы я ни пытался запомнить информацию обо всех гостях, мне не удаётся связать эти случаи между собой, хотя очевидно, что это не случайность. Конечно, крупные выигрыши — не редкость. Но подобная «поразительная» удача в картах и рулетке сбивает с толку.       В голове мелькает навязчивая мысль, что ко всему этому может быть причастен сам Достоевский.       Если казино перестанет приносить достаточный доход… Нет.       Я не позволю этому случиться.       Фёдор, вероятно, следил за происходящим.       Иначе я не могу объяснить его осведомлённость: подобные вопросы точно не входят в круг его обязанностей.       Но за всё время я понял одно — Достоевский доверяет только самому себе. Возможно, именно поэтому предпочитает лично проверять то, что считает важным.       — С помощью определённой схемы кто-то регулярно выигрывает крупные суммы денег, — отвечаю я.       Врать бессмысленно. От каждого произнесённого слова становится только хуже. Словно я собственноручно копаю себе яму.       Сложив руки на коленях, продолжаю:       — Мне не удалось связать победителей ни по пересечениям, ни по бизнесу.       — Ты думаешь, что они настолько удачливы? — в его голосе мне слышится почти отчётливая насмешка, хотя выражение лица остаётся прежним.       Именно тогда у меня впервые возникает ощущение, что Фёдор хотел поговорить вовсе не об этом. Словно существует другая причина встречи, но что-то мешает ему перейти к ней сразу. Для него подобное поведение нехарактерно. Даже если предположить, что он притворяется, это выглядело бы нелепо.       — Нет, — всё же отвечаю я.       Он хочет услышать мой ответ.       Я чувствую это.       — Но ты не можешь понять, как именно они действуют? — тон его остаётся всё таким же спокойным.       И именно это спокойствие заставляет тревогу внутри разрастаться ещё сильнее.       У меня дрожат руки?       Я слегка ёрзаю на месте и крепче сжимаю пальцы.       Прекрати.       Хватит смотреть на меня так.       — Я…       — И давно это происходит? — он перебивает меня так, словно вовсе не замечает моего замешательства. Взгляд становится острее. Подперев голову рукой, Фёдор продолжает внимательно наблюдать.       Если бы передо мной сидел кто-нибудь другой, я бы решил, что он пытается скрыть раздражение. Но передо мной сидит именно Достоевский. И его поведение слишком характерно для него самого.       Это больше похоже на разочарование, чем на гнев.       Как бы я ни пытался выглядеть спокойным, мне всё время кажется, что он смотрит не на меня. Будто выискивает что-то другое: то, что нужно именно ему. А ему всегда нужно всё без остатка. Поэтому он знает обо мне больше, чем следовало бы знать кому-либо ещё. И знает, что за ровной осанкой скрываюсь я сам — человек, чья ценность определяется лишь тем, насколько полезным меня сочтут.       — Несколько месяцев… — тихо отвечаю я, впервые за весь разговор отводя взгляд.       Мне известно, что я провинился. Следовало разобраться с этим раньше. Гораздо раньше, чем эта информация дошла бы до Фёдора. Но мне совсем не хочется знать, что последует дальше.       Его напускное спокойствие пугает куда сильнее открытого недовольства. Однако он ничего не отвечает.       Тишина затягивается.       И именно тогда я слышу шаги за дверью. Почему-то этот звук кажется мне почти спасением.              Когда дверь открылась, я невольно повернул голову. Первое, что бросилось мне в глаза, — бинты, плотно обмотанные вокруг головы незнакомца. Второе — его улыбка, широкая, застывшая. Её нельзя было назвать ни фальшивой, ни искренней. Возникало странное ощущение, будто его губы просто навсегда замерли в таком положении. В руках он держал поднос с чайником, заварником и чашкой. Двигался плавно, но довольно быстро.       Моё бесцеремонное рассматривание его, кажется, нисколько не смущало. Незнакомец лишь скользнул по мне взглядом, после чего поставил чашку перед Фёдором и что-то сказал ему на русском.       Затем, словно вспомнив о моём присутствии, повторил уже на японском:       — Господин, вы просили чай, но я так торопился, что ему ещё нужно немного остыть.       На это обращение Фёдор никак не отреагировал — меня же слегка передёрнуло. Впрочем, ни один из них этого будто не заметил. Или предпочёл не замечать.       Я невольно перевёл взгляд на чашку. От неё поднимался густой пар. Чай действительно выглядел слишком горячим.

«Так у Фёдора все же есть приближенные, кому он доверяет?..»

      Мысль возникла сама собой.       Мои подчинённые пользовались моим доверием и благодарностью за помощь в управлении казино, но существовала определённая граница: никому из них я бы не позволил готовить мне еду. Особенно если речь шла бы о чём-то, что я собираюсь употребить лично.       — Можешь быть свободен, Иван, — кивнул Фёдор. Его голос не изменился — то же безразличие.       От чая идёт густой пар, видимо, его и вправду заварили только несколько минут назад. Незнакомец, или называемый Иван, коротко поклонился и направился к выходу. За всё это время странная улыбка так и не исчезла с его лица. Когда дверь закрылась, в комнате вновь стало тихо.       — Ты достаточно умён для управления казино, — наконец произнёс Фёдор.       Его голос оставался спокойным, но сейчас в нём словно стало ещё больше холодного равнодушия.       — Но ты понимаешь, что бесполезные люди мне не нужны. Они создают проблемы.       У меня внутри всё сжалось.       Вот оно. Теперь разговор наконец дошёл до настоящей причины встречи.       — Достоевский-сан… — я перебил его раньше, чем успел осознать это.       Фёдор замолчал. Так спокойно, будто заранее ожидал именно такой реакции. Наши взгляды встретились.       Казино слишком дорого мне. Я не могу потерять его.       — Можете дать мне ещё немного времени?.. — слова давались с трудом. — Я готов понести наказание.       Последнюю фразу я буквально выдавил из себя, стараясь сохранить спокойное выражение лица.       Хотя прекрасно понимал: Фёдор не из тех людей, кто проявляет снисходительность.       На несколько секунд он задумчиво отвернулся. Однако это выглядело почти наигранно. Слишком поздно я осознал одну неприятную вещь: ему уже было известно, что именно я скажу. Стоило мне вновь посмотреть в его глаза, как я впервые за весь вечер заметил в них слабый отблеск интереса. И почему-то именно это напугало меня сильнее всего.       — Что ж, в таком случае…       Он осторожно придвинул чашку ближе ко мне, едва коснувшись её пальцами. От поверхности всё ещё поднимался пар.       — Выпей залпом. До дна.       Сначала я даже не понял услышанного.       Что?..       Воздух словно выбило из лёгких, а по коже от его голоса невольно пробежали мурашки.       Перед глазами мгновенно всплыли слова Ивана: «Ему ещё нужно немного остыть».       Чашка действительно была горячей. Я видел это собственными глазами.       Фёдор закинул ногу на ногу и опёрся головой на руку. На его лице промелькнула едва заметная усмешка: ему определённо нравилось наблюдать за чужой реакцией. Особенно когда люди понимали, насколько он превосходит их в этой ситуации. Его расслабленный вид выглядел почти абсурдно, словно не он только что предложил мне выпить обжигающий чай одним глотком.       Я с ужасом смотрел на чашку. Время будто остановилось. Мысли перестали складываться в связную цепочку. «Он действительно?..»

«Насколько она горячая?..»

«Он проверяет меня?..»

«Что будет, если я откажусь?..»

      Я отчётливо чувствовал на себе взгляд Фёдора. Он внимательно следил за каждым движением: сначала за чашкой, потом за моими руками, затем за моим лицом.       Неужели тебе действительно это интересно?..       Посмотреть ему в глаза в ответ я так и не решился.

«Может, он просто проверяет мою реакцию?..»

      «Нет…»

«Тогда зачем?..»

      Пальцы дрогнули.       Медленно потянувшись к чашке, я взялся за ручку. Фарфор оказался горячим. Не настолько, чтобы обжечься, но достаточно, чтобы почувствовать жар даже сквозь кожу. Подняв чашку, я замер.       Тёмная поверхность чая едва заметно качнулась. Пар всё ещё поднимался вверх.       Я слышал только собственное дыхание.

«Если я откажусь?..»

      Мысль оборвалась, не успев оформиться до конца. Потому что ответ был очевиден: отказаться я не мог.       Не сейчас. Уж точно не перед ним.       Зажмурившись, я поднёс чашку ко рту и сделал первый глоток.       За ним второй.       Третий.       Почти не позволяя себе останавливаться. Если боль действительно последует, лучше закончить всё как можно быстрее.       Однако… Ничего не произошло. Ни жжения. Ни ощущения, будто горло сейчас разорвёт.       Только обычный вкус чёрного чая. Горький. И всё.       Я машинально сглотнул.       Дыхание оставалось сбившимся. Не поднимая головы, я смотрел на опустевшую чашку в своих руках. Всё. Я действительно выпил всё до последней капли. Но… Почему не больно? Я продолжал смотреть на чашку, словно пытался найти в ней объяснение произошедшему.       Лишь спустя несколько мгновений я осознал, насколько тихо стало вокруг. Где-то совсем негромко играла музыка. Теперь я ясно слышал мягкое потрескивание пластинки и следующую за ним мелодию пианино. До этого момента я её даже не замечал.       — Заставь я тебя выпить настоящий кипяток, ты бы погиб, — голос Фёдора прозвучал неожиданно спокойно.       Я поднял голову.       От прежней усмешки не осталось и следа. Только знакомое равнодушие. Его слова будто вернули меня в реальность. Я резко поставил чашку на стол. Настолько резко, что она глухо стукнулась о стеклянную поверхность.Из-за дрожи в руках я едва не выронил её.       — Ты всё ещё нужен мне.       Не подводи меня.       Только сейчас я окончательно понял смысл происходящего: он не собирался меня наказывать.       Это было… напоминание, что моя судьба находится в его руках.       — Спасибо… — хрипло произнёс я, собственный голос показался чужим.              Поднявшись на ноги, я направился к выходу. У меня не осталось сил даже попрощаться. Не знаю, за что именно поблагодарил его: за предоставленное время или за то, что он не решил избавиться от меня.       Снова это чувство. Тягучее. Тяжёлое. Будто невидимые цепи сковывают каждое движение.       Каждый разговор с ним заканчивается одинаково: я выхожу живым, но с ощущением, что эти самые цепи натягиваются ещё крепче, ещё плотнее впиваются в меня.

***

      Когда я наконец покинул базу и вернулся в казино, мысли постепенно начали складываться в единую картину. С самого начала. С того самого момента, как письмо оказалось у меня на столе.       Фёдор уже спланировал этот разговор. Он знал о проблемах казино. Знал, что я попрошу время. Знал, что не стану спорить. Знал почти каждое слово, которое прозвучит в этой комнате. В памяти неожиданно всплыли слова Ивана: «Ему ещё нужно немного остыть».       Тогда они показались мне обычным предупреждением. Теперь — нет. Я отчётливо помнил густой пар над чашкой. Помнил, насколько горячей она выглядела. Помнил собственный страх. И вдруг понял: эти слова были сказаны не для Фёдора.       Они были сказаны для меня.       Иван повторил их на японском вовсе не из вежливости. Он хотел, чтобы я услышал.       Нет. Не так. Чтобы услышал именно то, что должен был услышать.       Вспомнились и шаги за дверью. Те самые шаги, которые я услышал ещё до того, как Иван вошёл. Тогда они показались мне случайностью. Теперь случайностью это уже не выглядело. Я стоял возле двери достаточно долго. Достаточно долго, чтобы любой внимательный человек мог понять, где именно я нахожусь. Особенно такой человек, как Фёдор.       Когда я покидал базу, звук моих шагов ещё долго разносился по пустому коридору. И именно тогда по спине пробежал холодок. Фёдор знал.       Знал, что я стоял за дверью ещё до того, как вошёл в комнату. И, вероятно, знал это с самого начала.