as long as you love me.

***

Напряжённая тишина режет ухо хуже ногтя по стеклу. Хуже ультразвука. Хуже собачьего визга. Она звенит высоко, сухо, холодно: невысказанное гложет сердца. Тишина означает то, что им больше не о чем говорить. Нечего обсуждать. Не в чем признаваться. Сакийя поднимается первая. Они могут поговорить. Рассказать. Выплеснуть друг на друга всю накипь от сладостно-гадких чувств, мутнящих разум. Даже накричать, как старые супруги, которым ненавистно видеть лица друг друга. Но вместо этого они бегут друг от друга в противоположные стороны. Молчат. Отворачиваются. Улыбаются фальшиво-приторно, пока в глазах — сухая, окоченевшая боль. Зачем решать проблему, если она осталась неозвученной? Зачем, если можно сделать вид, что её просто нет? Ни Сакийя, ни Ран никогда об этом не скажут. Ведь слово — серебро, молчание — золото. Но они, глупо оправдывая себя, не понимают: в их случае говорить нужно — даже не так — нужно кричать, срывая голос до хрипа, задыхаясь от шквала захлестывающих чувств. Нужно выговориться, рассказать, подумать — и понять. Но отложить в дальний ящик, жалко прикрывая это своей «любовью» — легче, чем открыть друг другу души. Ран не знает, как это нужно делать — Сакийя не хочет, боясь стать уязвимой. Она приближается к нему, но чувство неправильности и абсурда ситуации выводит из себя. На языке упрямо крутится: нам нужно поговорить, но зачем говорить, раз можно стать ближе? Потому что разговор может стать последним. Животный страх расставания становится врагом — они не нападают, не борются с ним, а лишь держат на расстоянии при помощи лжи. Ложь — лучшее оружие, порой даже сильнее, чем правда. Физическая близость не имеет никакого значения. Лишь тридцать процентов — это секс, поцелуи, обнимания, прикосновения. Остальное отдаётся чувствам. В которых она не сомневается. Ран — тоже. Любовь есть, но одной её недостаточно, чтобы двое оставались вместе. «Недостаточно» — мысли мельтешат хаотично, как огни на стенах клуба, в которых она так часто бывает со старшим Хайтани. Недостаточно лишь объятий, поцелуев, искр плотского наслаждения и сладостно-тянущей боли. Недостаточно. Нужно что-то большее — не только жгучих прикосновений, тяжёлых вздохов и закатанных от наслаждения и ненависти к себе глаз. Нужно нечто, что именуется искренностью. Сгорбленная окаменелая фигура сидит у открытого окна, выдыхая клубы едкого сигаретного дыма в морозный зимний воздух. Голую грудь не колышет ледяное дуновение обжигающего ветра, не колышет абсолютно ничего, кроме одной Сакийи. При виде её глубоких серых, окутанных дымком вечного удивления глаз, в груди, — там, где не должно ничего гореть — все-таки горит тысячами огней — дотла. Он смотрит с прохладной дымкой равнодушия — но Сакийя научилась видеть Рана насквозь — даже этот взгляд говорил о многом: о чувствах, что не могут разрушить даже огромные стены недосказанности и недопонимания. Пальцы у Сакийи холодные — как у утопленницы, — и гладко-белые, словно камушек, отшлифованный морем. Но они обжигают. Жгучие касания спускаются по груди вниз, а губы прижимаются к шее. Смотрит Ран колко-испытыюще: он не понимает, почему она из раза в раз делает это. Зачем, если он в её прекрасных глазах подобен животному? Но вслух он об этом, конечно же, не говорит. Касания возбуждают, пуская по телу крупную дрожь. Ран тяжело вздыхает, туша сигарету — едкий дым перекрывает запах влажных волос девушки. Они длинные и мягкие — иссиня-черные, оттеняющие белую тонкую кожу, на которой сияют красные следы от зубов — последствия их совместного пребывания в ванной комнате. В глубине серых глаз плещется тоска: от неспособности стать ближе друг к другу в душевном плане, и вместо этого заполняя пустоту физической — признак слабости и близкого конца, — всё равно не помогает сделать шаг навстречу. С каждым прикосновением они отдаляются. Нутро не заполняется — лишь капля, что засыхает через несколько минут. Сакийя пытается — безуспешно, — обливаясь тоской и опустошающим чувством своей никчемности: прежде горячо любивший Ран превращается в глыбу льда, что сияет сиреневым огнём прежних чувств, обжигая её пальцы, которые уверенно скользят к резинке спортивных штанов. Рана это выбешивает, но он молчит, ведь если начнёт говорить — потеряет её. Она уйдёт, дай только повод, — думает он, чуть наклоняя голову; девушка понимает его жест как призыв к более откровенным действиям. Отвращение к собственной слабости уничтожает всю решительность и предвкушение — остаются лишь выверенные, механические движения — одна ладонь запутывается в разноцветных прядях, другая быстро скользит под кромку боксёров, а зубы смыкаются на крепкой шее: хочется почувствовать солоноватый вкус крови, терпкий аромат мужского тела в лёгких и горячую влажную кожу под ладонями. Стать единым целым физически, создавая сладкую, мимолетную иллюзию того, что они близки душевно, что нет между ними огромной пропасти недопонимания и невысказанных эмоций, что копятся внутри пока остаётся выдержка и силы. Нет боли, нет многозначительных взглядов и слов, что разрушат их отношения — или как раз-таки их недоговорки могут уничтожить. И сейчас никого нет — кроме неё и Рана. Кроме него и Сакийи. Пальцы сжимают болезненно-тонкую талию — у Сакийи худые пальцы, талия, конечности, что манят своим изящным изгибом и лёгкостью, — жёстко, сильно, отчего её тело невольно подаётся вперёд, практически тая в его руках. Шквал эмоций: возбуждение, прекрывающее поток кислорода, чувство любви — и ненависть, сравнимая с яростью, струится по венам, как змеиный яд — она сжигает дотла, грозясь превратить всё внутри в пепельные руины; дунешь — и серая пыль унесётся ввысь, прямо в небо, становясь дальними отблесками звёзд, что издевательски подмигивают с неба, маня своей недосягаемостью, отстранённостью и величием: они всегда наблюдают молча, не в силах ничего изменить. Им больно — обоим, и боль сильна также, как и дикая пульсация разрывающей на куски любви. Становится тесно — будто душе мало одного только Рана: она жаждет его сущность, душу, хочет занять его мысли собой, вгрызться в холодный лёд его сердца, кроша, пытаясь высвободить одревеневшую плоть. Поцелуй получается тягуче-сладким, чуть смазанным — губы хаотично соприкасаются, пока языки переплетаются между собой — неприятная тупая боль от резких ударов зубов друг об друга заглушается мягким касанием к нежной щеке и острой скуле — излюбленный жест Рана. Большой палец его руки нежно проводит по большой родинке над бровью, спускается к носу, а затем к подбородку — сиреневые глаза пожирают её взглядом. Острый подбородок, точечные скулы, тонкая кость веснушчатого носа, ярко-красные губы, такого же цвета щеки — нездоровые, лихорадочно горящие, а глаза блестят как у сумашедшей. Как у той, что сходит с ума от любви каждый день. Глаза Рана — потемневшие, колко-острые, как наконечник стрелы, смазанный ядом — горят нездоровым огнём, схожим на внутренний гений безумца. Ран безумен в своей любви точно также, как Сакийя. Подобное притягивает подобное также уверенно, как два сломанных человека добивают друг друга — окончательно. И Ран, и Сакийя чувствуют любовь друг к другу и ненависть к сами себе. Ненависть и любовь идут рука об руку — оба чувства очень похожи и одинаково сильны и велики, только энергетика у них совершенно разная. И любовь обращается в ненависть также быстро, как ненависть — в любовь. «Как же люблю тебя» — думает Сакийя полностью опускаясь на Рана. На его плечах остаются красные полумесяцы от женских ногтей — как метка от Сакийи, как нечто то, что даёт ей сладкое осознание того, что она — ещё здесь, ещё с ним, всё ещё рядом. Ран никогда не был дураком — знает, что настанет день, когда он зайдёт в квартиру, позовёт любимую — и тишина будет ему ответом. Он поймёт, что она ушла — примет, как неизбежное и, скинув куртку, заберется на подоконник, выкуривая сигарету, одну за другой. Только чувства — вроде как ненужные, но такие желанные — необходимые — не выкурить, как и боль. В мгновение ока Сакийя оказывается обнажённой — с россыпью веснушек на тонком теле, с маленькой татуировкой на левой стороне рёбер: цветочный узор, в котором запутался дракон. Рану нравилось проводить кончиками пальцев по чернильному узору, и поневоле сравнивать себя с ним — казалось бы, неуязвимый и ужасный зверь, но нашёл пристанище в мягких лепестках — как Ран в любви Саки. Ран насаживает её на себя — резко, сильно, одним толчком, оказываясь внутри — глухо дышит, чувствуя жар и мягкость женского тела, что так правильно обволакивает его. Сама девушка дрожит, жалобно хныча, покрываясь испариной — губа прикушена до крови, глаза крепко зажмурены, — а внутри всё требует продолжения. Ран рычит, давя пальцами на острые лопатки девушки — заставляет лечь на него полностью, грудь к груди, чувствуя биение её сердца. Мужские пальцы с силой натягивают волосы у корня, беря под контроль каждое движение девичьего тела — заставляет прислониться к его лбу своим: сталь встречается с не менее твёрдым аметистом — они сталкиваются до россыпей красных искр, стирая друг друга в мелкий порошок. Больно. Ногти ломаются, кровоточат, пока пальцы отчаянно цепляются за остатки чувств. Она любит точно также, как Ран — до одури, до дрожи в ногах и груди, до лихорадочно мельтешащих мыслей и безумного, неконтролируемого желания чувствовать его запах, его горячие ладони на своём теле, дрожащее дыхание и влажные поцелуи на обнажённой груди и шее. Сакийю невозможно не любить — она сгусток меланхоличной таинственности и любви — готовая отдаться полностью точно также, как уйти: в её действиях очень много несвойственной девушкам решительности. «Люблю тебя» — думает Ран, с силой сжимая женские бёдра. Тяжёлые хрипы и тихое поскуливание выводит его из равновесия: он теряется в своих мыслях, решениях и больной привязанности. Каждый толчок, всхлип, поскуливание и рык разбивают их сердца — осколки беспощадно впиваются в плоть, грубо рвут, превращая сердце в кровавые ошмётки. Тело сотрясается, когда Ран начинает беспощадно вбиваться в податливое тело, буквально насаживая её на себя, пока глаза закатываются до боли от физического блаженства и гулкой пустоты внутри. Сакийя не может смотреть в фиалковые глаза — поэтому прислоняется лбом к его плечу, вжимаясь носом в шею, изредка, при особо сильном толчке, прикусывая кожу и громко хныча от горячих волн наслаждения и болезненных судорог живота. Пошлые звуки вперемешку со всхлипами и рыками заполняют комнату, стены которой слышали и тёплые нашептывания, и громкие стоны, и счастливый смех, но никогда — крики. Ран кричал редко — только в силу самых хуевых обстоятельств. Поднять голос на Сакийю было сродни великой глупости или даже преступлению: самое лёгкое раздражение при виде её наивно-огромных глаз выветривалась в секунду, а Ран в её присутствии никогда не впадал в ярость. За это Хайтани её и любил: она никогда не надоедала, а самое главное — она была единственной, кто мог усмирить его. Даже Риндо этого не удавалось. Но один взгляд её вечно удивлённых глаз буквально сковывал его сердце в железных тисках — дыхания не хватало, как и слов, чтобы выразить свои чувства, поэтому он проявлял свою любовь как мог: прикосновения, голос, поцелуи, жаркие нашептывания во время близости, вечер с вином и ароматическими свечами, совместный душ, прогулки и ленивые выходные, ведь девушка любила спать не меньше его. Всё изменилось из-за маленькой, настолько тупо-банальной причины, что парень до сих пор не мог осознать того, что это всё случилось из-за его драки. День был пасмурно-хмурым, с тяжёлым воздухом, что звенел предливневым озоном. Ран помнит, как оставил её на улице перед магазином, а сам зашёл внутрь на несколько минут, чтобы купить сигареты. Оказывается, одной минуты вполне достаточно, чтобы Сакийя оказалась в потенциальной опасности. Лицо ублюдка он не помнил: даже сейчас, после трёх месяцев после случившегося, он ясно помнит толстые, грязные пальцы, сомкнутые вокруг худого, с выпирающей косточкой запястья его Сакийи. Ран обожал целовать маленькую выпуклость, чуть прикусывая её и наблюдать, как смешно морщится острый носик, а вечно удивлённые, распахнутые глаза смотрят с кошачьей заинтересованностью, подернутые дымкой сладкого удовольствия. Она обожала его необычные жесты и особенности его манер. Ран не помнит того состояния, до которого он избил ублюдка, но помнит слова Сакийи, что звучали для него, как приговор: — Ран, ты похож на животное! Перестань, оставь его! Тогда её взгляд стал другим: что такого должен увидеть человек, что обычно спокойные глаза, мягкие и наивные, превратились во впадины с плещущимися там чувствами отвращения и животного страха? Тогда её рука, раненная этим уёбком, отдернулась, будто окровавленные пальцы Рана были раскалённым металлом. Она боялась его. В её глазах он уподобился животному. Пуля в середину лба была лучшим исходом от внутренних, унижающих всё его существо мыслей и понимания того, что он не может контролировать себя и свои действия — из-за неё. Из-за грёбаной девушки-кошки с огромными серыми глазами, тихим смехом и тонкими пальчиками, что так доверительно сжимали его шею и ладонь. Которую он любил до безумия. После все дни были такими — желая «забыть» о произошедшем, вместо того, чтобы просто поговорить по душам, они начали делать вид, что не было этого: не было ужаса, непонимания, страха за жизнь и желания защитить. Молчание — золото. Молчать, когда вы не можете выбрать один фильм — и вместо этого занимаетесь сексом; молчать, когда вы не можете решить, куда пойти — и вместо этого разойтись по комнатам и часами сидеть, смотря в стену; молчать, когда хочешь сказать, что любишь, и что нужно поговорить — вместо этого легче добраться до душа, ища там мнимого спокойствия и надежду на то, что обнажённые тела смогут обнажить свои души. Не помогает. Толчок — надрывный стон, слетевший с мягких губ девушки — глубокий вздох Рана. Его руки блуждают по мокрому телу, задерживаясь на лопатках и талии. Ран чувствует горячее дыхание на своей шее, лёгкие покусывания и горячую влагу от слез и тонкой ниточки слюны. Тело непроизвольно напрягается: Ран толкается уже не так быстро, меняя темп на более медленный и глубокий. Тишину снова прорезает тихий стон, а бархатные стенки с силой сжимаются вокруг его члена, и Ран понимает — она близко. — Кончай, — хрипло говорит он, но девушка отрицательно качает головой, впиваясь ногтями в его разгоряченное тело. Сознание Рана пронзает: она хочет продлить удовольствие. Но ради чего, если они могут заняться сексом в любое время? Зачем, если их близости постоянны, как и завтраки по утрам? Ответ приходит сам собой: она оттягивает разрядку, потому что... это их последний раз. Больше не будет. Она хочет уйти. Она уйдёт. На несколько секунд тело застывает — девушка затихает, зная, что до Рана дойдёт неизбежное. Она уйдёт. Паника сравнима со снежным комом — сначала она небольшая, но затем разрастается по телу, словно ядовитый плющ — все конечности онемевают, а отравленное сердце лихорадочно бьёт дробь, отказываясь принять горькую, словно настойку пустырника, правду. Свою правду Сакийя давно приняла, но Ран — нет. Она уйдёт. Толчок — грубый, безжалостный, сильный — короткий тонкий визг. Ран наматывает плотные чёрные волосы на кулак, заставляя её поднять лицо — оно заплаканное, красное, с истерично дрожащими губами и слипшимися от слез ресницами. Взгляд серых глаз пугает: она смотрит с отчаянием, с принятием неизбежного, с колкой болью. Так обычно смотрит тот, кто видит труп близкого человека — понимает, но принять он не в силах. Это убивает. Убивает. Больно. Чертовски больно. Не то, что она уйдёт. Её слезы — первые и последние — ранят сильнее, чем сталь. Её слезы. Они льются из её глаз из-за него. Это его вина — и она вгрызается в его загривок, как дикий зверь, успешно добираясь до сердца. Настолько больно ещё не было никогда. По-настоящему, так по-блядски больно, что перед глазами всё плывёт. Через зубы он цедит: — Кончай, Саки, давай. Будь сильной. Девушка подчиняется — после болезненных пульсаций и резкого наплыва удовольствия, ждёт Рана. После того, как и он заканчивает, она больше не может держаться: тело, всё ещё находящееся на парне, сотрясается от громких рыданий. Слезы капают на его грудь и шею, пальцы с остервенением царапают каменную спину. Парень приподнимается, прижимая тонкое тело к себе. Всхлипы режут ухо, а сердце — далеко не окаменевший кусок льда — быстро бьётся, ноя от боли. Слишком больно, слишком хуево, слишком пусто. Больше не о чем говорить. Нечего искать. Нечего показывать. Нечего думать или делать. Всё кончено. Но ни Ран, ни Сакийя никогда об этом не скажут. Но решительность девушки пропала в самый неподходящий момент. Она не смогла уйти.

***

— Ты куда? — спрашивает. Убийственно-холодно, равнодушно. Тихо. Кажется, они нашли ту точку. Точку невозврата. — По делам, — сухо. Вполголоса. Не смотря на кошачье тело. С затуманенным после похмелья глазами. Он с трудом вспоминает вчерашний вечер — смотря на маленькие ранки на тонкой шее, вспоминает: они напились в хламину и выместили накипевшее друг на друге. Теперь их отношения не напоминали то, что было у них несколько месяцев назад — рядом их держит лишь созависимость. После того дня прошёл месяц, и с каждым днём Ран ждал и надеялся, что вернётся он в пустой дом. Где уже давно не живёт Риндо. Где не окажется Сакийи, и он, как призрак, ступая словно по осколкам, подойдёт к подоконнику, и, смотря на тонущие огни Роппонги, выкурит пачку любимых «Marlboro»; затем ляжет в холодную постель, пахнущую Саки — так и не закрыв окно. Время бежит. Один и тот же сон. Всё было точно так, в поисках «я», в поисках Сакийи, он уже забыл, где была точка «A». Где он был без неё. Как он жил без неё. За ними свет. В их глазах свет. Вокруг свет. Всё было точно так — и Ран видит, как эти огни тонут. Они тонут все. В любой момент они могут забыть обо всём, что произошло — забыть и снова шагнуть в карусель. Чтобы повторить всё по новой. Огни тонут. Они тонут все. — Приготовишь нам онигири? Он всегда задаёт подобный — необходимый в первую очередь для неё — вопрос, зная, что манипулирует ей. Что и так слабая девушка не сможет уйти — ей не хватит духа, чтобы покинуть, уйти, исчезнуть. Оставить его одного, остаться одной. А его вопрос даёт ей надежду — Ран будет ждать встречи с ней, хоть он и не говорит это напрямую, она всё понимает: это осознание схоже с интуицией, что подсказывает девушке — уходить пока ещё рано. Ещё не время. — Да, приготовлю, — Ран сравнивает её голос с кошачьим мяуканьем: тихим и нежным. Наплыв неожиданной пожирающей любви даёт ему минутной смелости. Сакийя не сразу понимает, что то, что сковало её тело — крепкие объятия Рана. Он сжимал её, стоя сзади, даже не давая ни малейшего шанса вытащить руки из железной хватки. Перед глазами всё поплыло — от жгучих слез и раздирающей изнутри любви. Слезы облегчения потекли из глаз, и девушка громко проскулила: — Ра-а-а-а-а-н... Кольцо объятий чуть разомкнулось. Девушка развернулась, глядя огромными глазами на такое любимое лицо. Кажется, что они не видели друг друга несколько томительно-долгих десятки/сотни/тысяч лет. Как будто они, находясь близко, не могли увидеть друг друга. Аметист сияет: Сакийя находит в них ответ на мучающий её вопрос. Но она не задаёт его, а, лишь улыбаясь, целует, снова прячась в раковину. Ран и Сакийя — всё ещё дети. Незрелые, глупые, нелепые — они думают, что глаза могут сказать о том, что они чувствуют, что говорят их сердца. Иногда лишь любящих взглядов не хватает, чтобы добиться взаимопонимания и нормальных отношений. Они — важные состовляющие отношений, тот самый фундамент, на коем держится всё, что происходит между любящими людьми. Ран и Сакийя влюблены, но незрелы. Любовь — вещь, неподвластная времени, она сосуществует отдельно от судьбы, но как только вливается в жизнь человека — судьба и любовь переплетаются в единое целое, создавая будущее. Опасная смесь — сладостно-горькая, болезненно-приятная. Особенная. Неповторимая. Вот почему людям так тяжело от неё отказаться также, как и принять её. — Я приду пораньше, — обещает Ран, мягко касаясь нежной щеки девушки. Прикосновение не доставляет боли — только лёгкое покалывание и тягостное нетерпение. Когда он придёт, она расскажет ему обо всём, что её гложет, скажет, что любит его, как обезумевшая. Она и целует также — то остервенело цепляясь ногтями в шёлковый пиджак, то обвивая крепкую шею руками, не желая — даже на самое крохотное мгновение — ощутить пустоту, что уже несколько месяцев съедает её изнутри голодным волком. Широко открывает рот, пуская Рана — и всё равно чертовски мало. Хочется сделать так, как они делали раньше, до размолвки: сесть между его раздвинутыми ногами, прислонившись к татуированной груди — и практически мурлыкать, пока его губы мягко целуют в шею и щеку и шепчут всякую ерунду; чувство защищённости и минутная иллюзия того, что они будут сидеть вот так всегда — ласкает разум и такое хрупко-уязвимое сердце в женской груди. Осталось только дождаться вечера и всё решится. Но вечером Ран не приходит. «Сакийя, я не смогу сегодня приехать. Пожалуйста, прости, неотложные дела. Но завтра мы проведём вместе целый день.» До этого сообщения Сакийя не делала ничего — лишь мотала круги по комнатам, ведь ничего не делалось: руки дрожали, глаза бегали по комнате, ноги вели к зеркалу — и думая о том, что нужно ему сказать. Радость ожидания разбирается на миллион осколков. Они режут руки, впиваются в сердце, а тело трясется от чувства несправедливости и слов, что рвутся наружу. Слова, что весят золотом: важностью и бесценностью. Сказать, что тогда в ней говорил лишь минутный страх, и что долгими ночами, после очередной бурной ночи, лишённой подлинного удовольствия, она ворочалась, глядя в синей полутьме на такое любимое, спокойное и умиротворенное лицо Рана Хайтани. Она мечтала о его фамилии, об их детях, о совместном будущем. О всепоглощающей любви, что не видит в ссоре лицо противника. Тогда, в темноте, когда все чувства обострялись до предела, а чувства оголялись — это казалось возможным — и до одури желанным. Но сейчас, стоя перед разбитой со зла вазой, она понимает — то, что разрушено, не стоит склеивать: трещины будут видны, хоть собери и соедини кусочки, хоть закрась сверху строительной эмалью. То, что разбилось раз, разобьётся ещё — и ты уже не склеишь, как не пытайся: вместо осколков останется острая пыль, что устремится к небу, которое будет рушится, поднимая вверх свою звёздную крошку. То, что сломано — сломано. Место его — на помойке воспоминаний. Ни более, ни менее. Она даёт ещё один шанс, надеясь, что Ран придёт — как утопающий надеется на то, что в самый последний момент, когда в лёгких всё ещё теплится крохотный сгусток драгоценного воздуха, придет спасение — он ждёт того, что вот-вот сверху ему протянут руку помощи. Это так странно: утопающий думает о том, что не ценил того, что, казалось, было обыденным — воздух, что в последнее мгновение становится самым огромным богатством и сокровищем — и появляются мысли о том, что нужно было ценить. Ценить воздух. Сакийя чувствует себя также: до этого она не могла даже допустить мысли о том, что она и Ран могут рассориться, даже не ругаясь — может, они созданы не друг для друга. Возможно, их пути расходятся. Тропы сходятся, разветвляются, снова соединяются — навсегда. — Ран сегодня не придёт. Риндо колко, исподлобья взирает на девушку своими жгуче-раздраженными глазами. Он всегда смотрит на неё так: как на проблему, хоть и на самом деле любит её как сестру. Просто Риндо заебался — Ран вместе с Какуче уехали в Ëкохаму, чтобы разобраться с группировкой, которая нанесла им непозволительное оскорбление; а сам он остался налаживать дела в Токио, и Сакийя была их частью. Раньше она и так была немного странноватой и необычной, но сейчас эти особенности увеличились раз в сорок, по его меркам. Она выглядела, как призрак: Риндо никогда не нравилась чересчур белая кожа — верный признак болезненности. У Рана белая, у Сакийи белая — так что же выйдет из их детей? Сопляки и белоручки, не больше. — Почему? Пронзительный, высокий голос не вяжется с внешним безразличием: кажется, скажи ещё слово — и рыдания сотрясут её тело, но это не то, что нужно Риндо, ведь пришёл он сюда по просьбе брата, позаботиться и предупредить девушку. Он пришёл не для того-то, чтобы утешать женщину брата — ему бы со своей Гинко разобраться, ведь она в сто раз проблемнее Сакийи, что по сравнению с его пассией — ангел, сошедший с небес, дабы озарить этот чёрный мир своим благотворным светом. — Появились дела в Ëкохаме. Он вернётся либо поздно ночью, либо завтра с утра. Ран просил передать, что обязательно поговорит с тобой о чём-то важном, и просил пока никуда не выходить. Это звучит как призыв к действию. Дверь с грохотом закрывается: Риндо не умеет контролировать свой напор и свою силу — от этого он страдает сам, в придачу даря страдания и другим людям, близким ему. Даже Гинко. Сакийя больше не ждёт. Не терпит. Молча собирает свои, казалось бы, ужившиеся в квартире Хайтани вещи. Она собирается торопливо, боясь, что может передумать в любой момент — некоторые вещи даже не берёт, оставляет, надеясь, что когда-нибудь вернётся без сожалений, чтобы забрать их. Она не из тех, кто лижет плеть, которой её отхлестали. Она не пойдёт на поводу у чувств — лучше расстаться сейчас, на этой ноте, чем, сломав друг друга окончательно, уйти с ненавистью и кровью сердца на руках. Лучше сохранить в себе частички светлого, вместо того, чтобы превратить их в тёмное и ненавистное. Лестничные пролёты длиной в китайскую стену — длинные настолько, что девушка успевает передумать тысячи раз, но всё равно продолжает двигаться вперёд. Глупо говорить, что всё решено. Ничего ещё не разрушено. Всё ещё можно изменить — вместе. Но сейчас Сакийя одна — без Рана. В одиночку человек не может ничего. Дверь распахивается, девушка вылетает, словно птица из золотой клетки — на свободу. Но таких чувств Сакийя не испытывает. Тянет обратно. Домой. К Рану. Упрямо идёт вперёд, игнорируя боль внутри, которая даже не режет — раздирает всё остервенело, рвёт на лоскуты, убивает, убивает, убивает — медленно, как яд, сковывая тело и сердце. Чувство неправильности и чего-то странного, похожего на отчаяние, звенит внутри стеклянной болью: до безумия хочется обратно, пусть даже если ничего не изменится. Что же невыносимее? Жить с Раном? Или же без него? Почему всё что связано с Хайтани, находится в вечной путанице, клубке, который не распутать из-за многочисленных узлов и переплётов? Но именно это и делает отношения с ними особенными и горько-сладкими, как тёмный шоколад. Снег, вихрами опускающийся с неба, не даёт ей ответа. Он лишь указывает путь. Сакийя идёт вперёд, глядя, как Токио окутывает белый плен мягкого снега. И, останавливаясь, на секунду оборачивается — медленно-тоскливо, чтобы попрощаться с домом. Зрачки серых глаз резко сужаются: она видит Рана. Её Рана. Они стоят, разглядывая друг друга, пока хлопья снега осыпают их фигуры, словно сахарная пудра. Ран, в чёрном пальто до колена, в дорогом костюме, с вечными косами и острыми скулами статной фигурой возвышается в пяти метрах от Сакийи. Его руки в чёрных перчатках сжимают букет розово-белых пионов и бутылку дорогого красного, полусладкого — их любимого. И выглядит он так... так.... Жалко. Точно также, как и Сакийя, что хотела трусливо сбежать, боясь поговорить. Острое, точеное, всегда одетое в маску высокомерия лицо Рана — сейчас болезненно-бледное, осунувшееся, с чёрными синяками под фиолетовыми глазами. Он выглядит растерянно и до ужаса глупо. Его взгляд хаотично бегает по фигуре девушки, натыкается на сумку и возвращается к лицу. Ран впервые в своей жизни чувствует себя настолько, по-блядски паршиво. Он чувствовал то, что не чувствовал никогда, никогда в своей грешной жизни — беспомощность. Она собирается уйти. Он жалок. Сейчас Ран просто жалок. Что-то внутри ухает — в бездну. Что-то с треском ломается внутри, как тонкий слой льда на лужице поздней осенью — звонкий хруст ломающихся костей. Или разбитого сердца. Сакийя видит, как крепкие, такие родные руки опускаются от бессилия. Он не пытается её остановить, не пытается объясниться, заставить её остаться рядом, переубедить: он принимает это, как должное. Жизнь всегда была его — жёстко, под дых, выбивая весь воздух. Опорой был лишь Риндо. Жизнь — это череда ошибок, падений и взлётов — бесконечная карусель цикличности и непостоянства: взлёт-падение. Поэтому Сакийя совершает очередную глупость. Девушка делает шаг. Один. Второй. Третий. Она не идёт в противоположную сторону. Она идёт к нему. К Рану. Домой. Ведь дом там, где её сердце — а оно навечно в руках одного Рана Хайтани. Расстояние сокращается в секунду — женские руки обвивают мужской торс, а нос утыкается в шею. От него пахнет домом — сигаретами, парфюмом, гелем для душа и вечной морозной свежестью, пока всё внутри у него горит. Девушка плачет, воя и всхлипывая, понимая, что могла совершить самую ужасную ошибку в своей жизни, обнимает, цепляясь за шею и плечи, пока руки Рана гладят густые волосы и белую кожу, пока взгляд его сиреневых глаз блуждает по фигуре девушки. Он осознаёт, что был в шаге от того, чтобы потерять её — навсегда. — Ра-а-а-а-а-н, — жалобно тянет девушка, обессилев. Тонкое тело льнет к нему, как слепой котёнок к тёплому животу матери — ищет любви и спокойствия. Ран, тихо улыбаясь, подбирает букет и бутылку, упавшие в мягкий снег. Ведёт девушку домой, в тепло и уют. Поговорить. Понять. Отпустить.

***

— Ран, перестань, — стонет девушка, лениво переворачивается на живот, зарываясь носом в тёплую, пахнущую Раном подушку. Ласково-теплый свет пробивается сквозь шторы. Весна пришла рано — с частыми дождями и стремительно вскипающей бело-розовой пеной в кронах вишневых, сливовых и персиковых деревьев, которые осыпáли все дороги и лужайки бледными звездочками своих цветов. Воздух был наполнен густым, томным ароматом цветущих кущ, свежестью после проливного дождя и тёплым запахом разгоряченного асфальта. Хайтани безуспешно пытался достучаться до спящей девушки, которая, как кошка, купалась в солнечных лучах, пробивающихся из-за штор, и ни в коем случае не хотела подниматься из тёплой постели, что пахла Раном. Мужские пальцы быстро-быстро пробегаются по тонким рёбрам и животу, задевая каждое чувствительное нервное окончание. Женское тело трепыхается, как крылья бабочки в воздухе, а лицо недовольно морщится. — Ну Ран... — Нужно вставать, малышка. Сегодня мой день рождения. Давай, ради меня можно и проснуться. Дымка сонливости и теплой истомы мгновенно рассеивается, как только слуха достигают эти слова. Мысль о подарке, что она приготовила, пускает по телу дрожь страха и предвкушения. Ран смотрит игриво-ласково, помогая ей встать на ноги — Сакийя всегда напоминала ему кошечку: ленивая, с огромными удивлёнными серыми глазами, любопытным острым носиком и изящностью пантеры. Они вместе идут в душ, развевая остатки тёплого сна и покоя — затем завтракают, непринуждённо разговаривая. Сакийя с ужасом вспоминает их переломный период, когда вместо таких вот разговоров они прятались за физической близостью. Тогда, четыре месяца назад, они впервые поговорили по душам. Разговор был тяжёлым и долгим, невероятно выматывающим и опасным. Но вся чёрная накипь и недомолвки рассеялись, ушли в небытие, словно их и никогда не существовало. Теперь между ними всё по-другому. Как только появлялась хоть одна, даже самая маленькая ссора, они говорили о том, что режет сердце и тревожит покой. Они говорили, высказывая свои мысли и чувства — теперь ни Сакийя, ни Ран без опаски говорили о чувствах. О любви. О друг друге. — Тебе не кажется, что сегодня теплее обычного? — Сакийя задумчиво опираясь на балки балконного карниза, смотрит вниз, на Роппонги и открывающийся внизу вид — парки с густо цветущей сакурой и персиковым деревом. Ран встаёт совсем рядом, сзади, прижимаясь грудью к спине с острыми лопатками. — Да, сегодня и правда очень тепло. Пальцы нежно касаются голого плеча, спускаются к локтю, к запястью — пальцы переплетаются, даря девушке чувство абсолютной гармонии и тёплого счастья. Другая его рука тянется к карману, как и рука Сакийи — в пальцах парня появляется тонкая золотая полоска кольца, пока пальцы девушки цепляют в кармане пластинку положительного теста на беременность. — Саки, ты выйдешь за меня? — как гром среди ясного неба раздаётся его нежный голос. Серые глаза распахиваются ещё шире, а рука остаётся в кармане, пока Ран держит перед ней изящную работу ювелирных мастеров: совсем тонкие полосочки переплетаются, как плющ, в единое целое, а посередине блестит маленький серый камушек — как особый подарок, изготовленный только для неё, в единственном экземпляре. Грудную клетку будто стискивает железными тисками: сердце бьётся так, что ещё чуть-чуть — рёбра треснут. Горло сжимается — и вместо полноценного ответа, простого слова «да» вырывается лишь писк. Девушка кивает, цепляясь пальцами за широкую ладонь, а когда кольцо плавно обволакивает фалангу, оборачивается на возлюбленного. — Люблю тебя, Ран, — из горла вырывается жалкое пищание и скулёж, а голова трясется, как у китайского болванчиика. Ран тихо смеётся — он видит огромные, наивные и счастливые глаза своей любимой — и умирает каждый раз, воскресая вновь лишь для того, чтобы увидеть их вновь, — и говорит, нежно касаясь пальцами её скулы и щеки: — Это самый лучший подарок, что ты могла мне сделать, Саки. — Нет, не самый, — непослушные пальцы наконец цепляют полоску теста, и она, дрожа, показывает Рану с тихими словами: — Кажется, скоро у нас будет малыш.

***

— Какая красивая лошадка, да, Хаттори? — нежный голос идеально вписывается в окружающую обстановку: тёплый жёлтый свет комнаты, разбросанные на полу кубики и машинки, огромный мягкий плед, растеленный на полу и мягкий пуфик. Красивая обладательница огромных удивлённых глаз с собранными в пучок волосами сидела на полу, поджав ноги и улыбаясь, и демонстрировала красивую фигурку лошади лежащему на полу человечку. Тот лежал на животике, надув пухлые щеки и нахмурив светлые бровки. Его сжатые в кулачок пухлые пальчики держали красную погремушку. Он отчаянно колошматил ею в воздухе и изредка останавливался, с искренним недоумением глядя на шумящую штуковину, что отчасти веселила его, и отчасти — раздражала своим шумом. В итоге мальчик поступил так, как поступал в каждой сомнительной ситуации — выбросил, визжа и пуская на плед слюни. — Ма! — крикнул он, переводя свои всегда удивлённые глаза на маму — Сакийя, глядя в ответ такими же удивлёнными глазами, ласково говорит: — Хаттори, если тебе не нравится игрушка, не швыряйся, а просто положи. Мальчик, хоть и не понимая того, что говорила ему его мать, всё равно фыркнул, ведь в нежном голосе женщины проскальзывали поучительные нотки — он этого не любил точно также, как и его отец. — Как же ты похож на своего папу, такой же невыносимый, — вздохнула девушка, поворачиваясь, чтобы подобрать неугодную игрушку. В ответ раздалось очередное фырканье и неожиданно — такой любимый и родной голос: — Теперь понятно, какого ты обо мне мнения. Две пары огромных, вечно удивлённых кошачьих глаз уставились в сторону двери — только одни серые, как пасмурное небо, а вторые точно такие же, только сиреневого оттенка. Ран с усмешкой наблюдал, как густо краснеет Сакийя, а Хаттори, радостно завизжав, быстро-быстро переставляя ручки, полз в его — отца, — сторону, наклонив голову и пуская обильные слюни, словно его голова — это таран, и он сможет побороть отца, с которым всё время соревновался в силе. Ничего, он ещё успеет взять верх над вредным папой, а сейчас можно прижаться к крепкому телу, с удивлением рассмотреть татуировку, пустить слюни на шею и даже поиграться с косичками. — Я не слышала, как ты пришёл, милый, — серые глаза Сакийи тоже смотрят на сына — и она не может сдержать смех. Маленькая попка в голубых ползунках быстро передвигается в сторону любимого папы, хоть и получается это у него очень тяжело: Хаттори только недавно научился ползать и передвижения для него пока что были очень и очень сложными. — Сегодня дел было не так много, — сиреневые глаза источают любовь и необъятную нежность, когда он видит как девушка подхватывает маленькое тельце на руки и направляется к нему. — У вас тут, оказывается, очень весело. — Без тебя всё равно не так, — он забирает сына из протянутых рук и прижимает к груди, пока пухлые пальцы ищут косичку и играются с ней. Пальцами другой руки Ран касается тонкого подбородка жены, чуть поглаживая его — она прикрывает глаза и мягко улыбается, словно сытый котёнок. Сердце Рана снова щемит. У него есть жена, есть сын, есть тёплый дом и счастье. Он наклоняется и прикасается к мягким приоткрытым губам, целуя. Сладость губ бьёт в голову, а непроизвольные движения Сакийи навстречу ласкам лишь распаляют желание. В чувство их приводит нечто что-то мокрое и тёплое — это Хаттори, видя, как целуются папа с мамой, вредничает, желая привлечь всё внимание к себе. Этой чертой он точно пошёл в отца. Ран, хмыкнув, в последний раз проводит пальцем по красным губам и целует сына в лоб, вызывая у того чих, громкий смех и дикое озорство — Хаттори остервенело дрыгает ногами и руками, как будто хочет вызвать дьявола. Ран счастлив, как никто на этом свете. — Я разогрею еду, мы с Хаттори ещё не ужинали, — девушка направляется в кухню, а Ран с сыном — в ванную комнату, чтобы принять тёплую ванну с пузырьками. — Ран, пора закругляться, — Сакийя заглядывает в ванну, где устроились муж и сын. Ран, схватив волосы в пучок, держал в руках мини-Сакийю, что отчаянно плескал воду за бортик ванны. Девушка недовольно цыкнула, приближаясь. — Аккуратность — это явно не ваше, — девушка ловко, уже выверенными движениями прошлась половой тряпкой, собирая воду и присела рядом, опуская ладонь в воду с ароматной пеной. — Не хочешь присоединиться? — игриво подмигивает Ран, а девушка алеет, намеренно игнорируя его взгляд. — Нет. Вам пора есть. Хаттори скоро ложиться, а он даже не ужинал. — Нам обязательно нужно будет уединиться в ванной, — продолжает он свои горячие шепотки, наблюдая за реакцией девушки. — Хаттори нужно поесть, — упрямо гнёт своё девушка. — Только, пожалуйста, надень на него чистый подгузник, чтобы наверняка, — перед глазами горе-отца проносятся сцены вчерашнего испытания: настала его очередь менять сыну подгузник в середине ночи, и это зрелище также, как и запах, ввергло его в настоящий ужас. Вспомнив недовольное ворчание Рана, Сакийя громко засмеялась, а сын, до этого не наблюдавший за матерью такой активности, улыбнулся во все свои четыре зуба и радостно взвизгнул, разбрызгивая пену с водой. — Ран, я всегда меняю, — через силу проговаривает девушка. — Все вопросы к Хаттори. — Я готов платить тебе сколько захочешь, лишь бы ты делала это сама, — откидывает голову Ран и прикрывает глаза. — Это слишком сложно. — Я подумаю, — девушка направляется к выходу. — Чтобы оба были в кухне через пять минут. В ответ ей раздаётся фырканье отца и сына — настолько похожие, что она невольно закатывает глаза. — Вы оба невыносимы.

***

— Хаттори, осторожнее, — серые глаза мамы смотрят уже более строго, и мальчик понимает, что она недовольна. Он уже в третий раз взмахивает ложкой и расплескивает кашу из миски в разные стороны. Обычно Хаттори ведёт себя активно — вечно дрыгает руками и ногами, восторженно визжит и смеётся. А в присутствии отца, который дома бывает только по вечерам и ночам — гиперактивно, доводя Сакийю до белого каления. — Могу поспорить на всё, что хочешь, но я уверена, что Хаттори — это ты в детстве. — Конечно, ведь движение — жизнь, — Ран бросает на девушку насмешливый взгляд, — а ты только валяться и хочешь. — Неправда! — кошачьи глаза смотрят с обидой. — Я не только валяюсь. Если ты не в курсе, следить за Хаттори тоже очень тяжело. — Знаю, особенно тогда, когда вы спите до трёх дня, — смеётся Ран, а вместе с ним — и сынишка, что обожает своего большого и ласкового отца. — Я сплю вместе с ним, ведь один он боится, — Сакийя не теряется, хоть и знает, что она — та ещё любительница поспать, а особенно, когда рядом сын и даже Ран: втроём спать уютнее, теплее и счастливее. А когда Рану нужно успокоение в виде её тела, вытеснить Хаттори в его кроватку бывает тяжким испытанием. — Да, я верю тебе, — снова смеётся Ран. — А со мной почему спишь? Вопрос, по идее, должен был смутить девушку, но она неожиданно бойко ответила: — Потому что это приятно. Ран замолкает, сбитый с толку. Хаттори смеётся, как будто поняв, что произошло нечто из ряда вон. Ран счастлив, как маленький мальчик. Позже Сакийя сидит на пуфике, листая журнал, пока Ран и Хаттори кувыркаются на пледе, смеясь и устроив жестокий поединок, их которого победителем выходит Хаттори, а Ран чертыхаясь, признаёт поражение, ведь укушенный сыном нос болит очень и очень сильно.

***

— Он заснул, — шёпотом говорит девушка, нежно укрывая спящего Хаттори одеялком: он сопит и причмокивает, а сердце Сакийи сжимается от любви и нежности к своему маленькому чаду. Но почему-то Рана в детской не оказалось. Он был в спальне, лежал в кровати, набирая что-то в телефоне. Девушка, вздохнув, быстро переоделась в мягкую сорочку, совсем не замечая, как жадный взгляд Рана мечется по её стройному телу. Красиво очерченная грудь, приятно округлившаяся после рождения сына, легко колыхалась, разжигая в груди и паху Рана настоящий огонь. — Ран, нам нужно съездить в магазин вместе, — оповещает она, размазывая увлажняющий крем по телу. — Хаттори растёт поминутно, и не влезает в свою одежду. — Конечно, съездим, — отчего-то голос Рана звучит хрипло и глухо. Сакийя, хмурясь, оборачивается — мужские пальцы неожиданно и мягко цепляют её за запястья и тянут в сторону обладателя. Глаза мужа потемнели — до тёмно-фиолетового, насыщенного цвета. Девушка сглотнула: возбуждение электрическими импульсами прошло по тонкому телу. Она наклонилась над Раном, глядя прямиком в его глаза. — Может, пора уже Хаттори обзавестись братом или сестрой? — горячим шёпотом спрашивает Ран, а девушка алеет. Его пальцы размыкают тонкое запястье, скользят по женскому бедру и касаются кромки болья. Девушка сдавленно хнычет, хмуря чёрные брови. Пальцы Рана, пачкаясь в смазке, скользят по влажным складкам, пуская по тонкому телу сладостную дрожь. Ветер из приоткрытого окна ласкает разгоряченные влажные тела, а стены внимают каждому стону и рыку, слетевшему с губ влюблённых. Никого. Ничего. Кроме неё, него, Хаттори и их бесконечной, нерушимой любви. Вечной, как звëзды на небосводе, что смиренно наблюдают за переплетением жизненных путей.