ngay

– Где же твой всадник? – Поёт Цирея на берегу и вытаскивает из корзины большую рыбину. Она мягко ступает по песку и приближается к небесному ящеру, что с любопытством смотрит на морскую деву. Ло’ак застывает изваянием у одного из маруи наблюдая за ней. Он слышит, как она мягко говорит с икраном и ведёт рукой по его гребню, когда ящерица подходит ближе чтобы забрать рыбу. Да, они не такие умные как тулкуны, не живут так долго и связь устанавливают совсем иначе, но крылатая тварь что-то чувствует. Она всегда неподалеку, рокочет и не замолкает, принимает заботу от его матери и не сводит взгляда. Она знает, что Ло’ак неподалёку, узнаёт его по запаху такому похожему на родной полюбившийся с годами неразлучной связи. Уж Нетейам то, прилетев на рифы, не забывал навещать собственную банши и летать на ней. Ло’аку бы засмеяться, да только горло сдавило, а в глазах слезы стоит ему взглянуть на мягкое аккуратно сплетенное седло так и не снятое наездником. Упряжка бренчит под тонкими длинными пальцами, когда Цирея хватается за неё ощупывая. Девушка осматривает аккуратный ремень, что свисает с шеи банши, внимательный взгляд проходится по вышитому узору, но инициалов или имени кому принадлежит змей она так и не находит. О, Эйва, Ло’ак бы предпочёл сбежать отсюда чем приближаться к этому банши, только бы не чувствовать натяжения рискующего лопнуть в груди. Но совесть голосом старшего брата настойчиво долбит по вискам. Если он сейчас уйдёт кто знает, что может случиться. Если Цирея пострадает, то их могут спокойно выставить из племени. И снова в беде семьи виноват будет он. Ло’ак думает, как бы поступил Нетейам? И давится воздухом понимая, что брат бы никогда не сбежал. Даже будь девушка сейчас рядом с диким ящером, никем доселе неприрученным он бы уверенно прошел вперед, отгораживая ее от опасности. Нетейам всегда так делал и не важно кто нуждался в его защите, Тук, Кири, или сам Ло’ак он всегда приходил. Пришел бы и сейчас. Колени не гнутся, когда он идёт ближе и останавливается в паре шагов от парочки. Икран спокоен, она увлечена рыбой, что лежит в корзине девушки и легко закрывает глаза на прикосновения к собственной шкуре и амуниции. «Нгай любит рыбу даже больше Тук», воспоминание встаёт перед глазами ярким маревом и у Ло’ака горло сжимается. Содержимое желудка подскакивает и желчь горечью оседает на языке. «Нгай», думает Ло’ак и губы дергаются в нервной улыбке, «верная», если переводить на людской манер. Нетейам не ошибся с выбором имени для собственной банши, жаль только, убедиться в этом самому ему не удалось. – Она его? – Голос Циреи слабнет и из звучного звенящего превращается в сип. Она замирает так и не донеся руку рядом с ним и банши тянется к ней поближе подцепляя клыкастой пастью рыбешку. Нгай, Нгай, Нгай, Нгай Нгай, Нгай, Нгай, Нгай, Нгай Нгай, Нгай, Нгай, Нгай, Нгай Нгай. Был бы Ло’ак хоть толику предан брату как эта ящерица, быть может все произошло бы иначе. Осознание собственной глупости трезвит не хуже оплеухи. Цирея на него не поворачивается, но взглядом четко ловит момент, когда Ло’ак мелко, едва заметно, кивает. Словно от того, что он скажет вслух что банши принадлежала его брату боль в груди станет сильнее. Страх новой волны боли куда сильнее голоса разума. Ло’аку кажется, что боль никогда не станет слабее, с каждым прошедшим днём жалит все больше и больше. Салли смотрит на седло, любовно украшенное в свое время цветными нитями и в груди так пусто, что подуй ветер и точно завыло бы. *** Нгай таскается за семьей Салли, это не нужно проверять или доказывать. Спустя пару дней ее постоянного присутствия это становится очевидным как восход солнца по утрам. Ло’ак злится, приметив банши около из маруи, ярится и убегает прочь стоит ему увидеть ее на пляже, когда он появляется из-под воды. Она словно специально всегда находится рядом, громко курлычет и топчется, не давая забыть о своем присутствии. «Посмотри лесной мальчик», словно говорит она, вздыбливая холку и рокоча. «Посмотри, как ты променял своего банши на илу. Посмотри, как променял небо на воду. Посмотри, как променял брата на Тулкуна.» Ло’ака бьет крупной дрожью, когда желтые глаза находят его взгляд и зубастая пасть открывается словно в улыбке. Она смотрит на него внимательно, хищно вонзаясь в черты и ища ответы. Интересно, Тулкуны чувствуют, когда их духовный брат умирает? Ло’ак бы спросил у Циреи, только вот язык даже сейчас липнет к небу, а горло сдавливает. – Когда-нибудь потом, – шепчет он сам себе, потирая плечи, силясь согнать дрожь будто колотит его от холода. Когда-нибудь, когда боль утихнет он обязательно спросит, но пока что это когда-нибудь слишком далеко и туманно даже для того чтобы думать об этом времени. Нгай ложится на песок и недовольно вздыхает, так громко, что даже с расстояния разделяющего их Ло’ак слышит это отчётливо. Она разгребает когтистымилапами песок и только достигнув влаги останавливается, складывая туда голову. Нетейам тоже не любил это место, осоловело думает Ло’ак, останавливаясь и впериваясь в Нгай взглядом. Хоть и делал вид, что все хорошо, что ему нравится палящее солнце и жаркий песок, обжигающий ступни, но никогда его глаза не пылали так же сильно и живо как в лесу. Да и банши своей он уделял времени куда больше чем сам Ло’ак. Уж брат то не забывал о вкусе полёта, опробовав соль на губах, не признавал илу как меткаинцы, как сам Ло’ак. Нетейам по своей сути был таким же как Банши, и кажется называя ее «верной» Нетейам лишь подтверждал то, что было внутри него. Верность, сила, самоотверженность, любовь, поддержка, понимание… бубнить можно до бесконечности, понимает Ло’ак, слишком много всего Нетейам совмещал в себе. Только одного себя всегда лишал, когда-то самолично, когда-то по прихоти отца и матери. Ло’ак в отличии от Нетейама всегда был свободен делать то, что хочет и осознание того, что брат положил собственную жизнь на алтарь ради него бьет по Ло’аку пощечиной. Взгляд снова упирается в Нгай. Вместе с их первой тсахейлу ей передалась часть души его брата. Не иначе. Или почему тогда верная ящерица была богата до всего кроме свободы? *** Тук рассматривает фотографии, на самом деле не будь такой прекрасной вещи как солнечная батарея, то она бы не смогла этого делать. «Настоящее чудо», с кислой миной думает Ло’ак, посматривая на сестрицу. Она всегда действует одинаково, находит одну фотографию и смотрит на неё смотрит, смотрит, смотрит. Бесконечно долго, пока глаза не покраснеют, а на щеках не останутся следы от пальцев, которыми она поддерживает скорбно склонённую голову. «Все одинаково, циклично и ровно», думает Ло’ак замечая, как тонкие пальцы Тук находят то самое фото. Из леса, оно кажется темным в сравнении с пляжными видами к которым уже привык глаз. Та самая совместная семейная фотография, Тук обыденно приближает улыбающееся лицо старшего брата и подпирает голову руками застывая на месте. Кажется, даже не дышит или делает это так легко, что по-девичьи узкие ребра еле двигаются. Ло’аку бы отобрать планшетку по-хорошему да отключить, а саму Тук спровадить к детям одногодкам развлекаться поиском ракушек и камней. Только вот заставить себя он не сможет, давится мыслью об этом и думает, что, если он когда-нибудь отберёт планшетку Тук, то больше в жизни не позволит себе и пальцем притронуться к поясу Нетейама, что бережно хранил под собственным гамаком. Он и сам подобно Тук перекатывал темные нити под пальцами, застывал над знакомой вещью смотря на нее пока глаза не защиплет, упивался узором и родным запахом. Спустя время она все ещё пахла им, все ещё сохраняла форму словно только что обнимала широкие рёбра, поддерживая крепкую полосатую спину. Ло’ак не позволит себе отобрать воспоминание о брате у Тук только потому, что сам точно такой же. Он мягко ступает по полу маруи и выходит на улицу. Если отец увидит его рядом с дочерью, что снова смотрит на фотографию, то разразится настоящая ссора, если он застанет Тук одну то лишь пустит скупую мужскую слезу. «Вряд ли смотреть на то как Джейк ярится и злится сейчас для Тук будет полезно», решает Ло’ак и когда ветер бьет жаром в лицо понимает, что прав. Раскалённый песок обжигает ступни глаза от этого наливаются влагой. Ло’ак настойчиво не моргает и идёт в сторону. У Салли и так хижина на отшибе, чтобы рифовые не видели то как часто лесные сбегают к своим банши. Да и никто за ним не пойдёт, для этого хватает лишь его пяти пальцев на руках. И того случая, когда брат вступился. Да, брата уже нет, но немое напоминание все ещё висит над ним и всем рифовым народом. Подростки обходят его стороной, может из-за брата, может потому, что боятся заразиться болью, что плещется волнами в грудине и у которой нет выхода. Море в его груди пенится и вьётся, такое чуждое сейчас, Ло’аку бы хотелось вернуть тепло солнца из леса и мягкость травы на поляне где они играли. Чтобы ветер приносимый с океана не бороздил больше его грудь, уступив место мягкому солнцу и любви которой полнились те далекие дни. Ло’аку бы очень этого хотелось. Только вода пенится ещё сильнее, обжигает рёбра солью и прошивает нутро. «Прошу прошу прошу, хватит», Ло’ак сжимает сильнее зубы и трёт грудину. Ровно в том месте где у брата темнело кровавое пятно жжется и тянет сильнее всего. Он останавливается на месте резко, больно черпая ногами песок вперемешку с камнями. Огонь шпарит ступни и щиколотки, наверняка останутся царапины. Позади него раздаётся рокот. Ло’ак застывает, когда разворачивается и видит ее. Ему не нужно было гадать, кто это, слишком очевидно, чтобы забыть, но, когда видишь воочию правда бьет не хуже крепкого кулака. Нгай стоит напротив него, любопытно смотрит и передергивает мышастой шеей. Зеленая раскраска дергается и от ярких пятен вот-вот зарябит перед глазами. Ло’ак видит, как ей неудобно стоять на песке, как неприятно ящерица дергает лапами на обжигающем песке, но она стоит, следует за ним в поисках ответов, как ранее делал Нетейам. Брат бы никогда не оставил его в таком состоянии. Последний раз, когда именно так и произошло Ло’ак упорно заталкивает поглубже внутрь, только бы снова не вспоминать резкие слова, сорвавшиеся впопыхах. Даже после тех ужасных слов Нетейам пошел за ним. И его Банши следует за ним так же, как делал это он, слепо и преданно. Верно. Она приближается и курлычет, звук идёт из самой грудины волной, и она настолько сильная, вперемешку с ярким вопрошающим взглядом, что сносит весь выстраиваемый долгими днями самоконтроль Ло’ака. Плотина, которую он выстраивал вокруг своего сознания, сносится только из-за ее рокота и доверительно преданного взгляда глаза в глаза. – Он не придёт! – Ло’ак взмахивает руками и банши дергается от резкого выпада в сторону, поджимая отростки для тсахейлу ближе к голове. – Он не придёт! – Снова кричит он и голос позорно срывается и сипит. Банши перед ним отшатывается, она рокочет и жмёт конечности ближе к телу словно он вот-вот ее ударит, но не отходит от Ло’ака даже в момент его слепой злости. Как всегда, делал сам Нетейам. Ло’аку ударить хочется только себя. Он кричит и кричит одно и тоже и уже не понимает для кого. Для ящерицы? В ярких желтых глазах он видит понимание с осознанием утраты, которых нет у него самого. Нгай сжимается перед ним как Нетейам в детстве жался к боку отца, когда ему снился страшный сон. Ло’ак видит параллель слишком отчетливо, вспоминая, как просыпался и задиристо высмеивал брата. Такое давнее совсем не четкое воспоминание бьет по голове словно камнем. Он действует скорее на инстинктах, чем осмысленно, когда тянется рукой к большой голове. Когда широкая ладонь, совсем не такая как у его брата, ложится Нгай на голову, и он подходит ближе. Ее тело горячее, она не холодный скользкий Илу. Банши это ветер, воплощение огня в сердцах и свободы в груди. Когда Ло’ак обхватывает мышастую шею подрагивающими руками и жмётся к ней сильнее ему кажется, что он снова это все чувствует. Вкус первого полёта с братом, долгих прогулок и охоты в лесу. Теплых вечеров, танцев у костров и доверительно крепких объятий. Когда узкая по-матерински рука ложится на голову ероша заплетенные волосы. Он вперивается взглядом в легкое седло любовно украшеное цветными нитями и наконец дает волю слезам, вспоминая как усердно Нетейам мастерил его. «Разве я могу сделать для моей Нгай что-то грубое и некрасивое» говорил старший брат утирая лоб от выступившего от усердия пота. Нгай рокочет глубоко и тихо, так, словно плачет вместе с ним.