Взяв след

      К сожалению, сейчас, спустя почти четырнадцать лет после уничтожения человечества, Тейлор не могла обратиться к Дине — если та вообще была жива — за точными цифрами. Но и без неё понятно: вероятность того, что Эберт на глаза попадётся это видео, была чрезвычайно мала. Возможно, даже стремилась к нулю. Короткий видеофрагмент, кружок из какого-то нового мессенджера, на котором заснят частокол сосен. Среди деревьев виднеются очертания уродливых гигантских тел. Слышится отдалённый вой, заглушающий невнятное бормотание с сильным канадским акцентом.       Скорее всего, это фотошоп. Очередная продвинутая нейросеть постаралась.       Тейлор успокаивает себя этим как может, пока смутно знакомое чувство шевелится у неё в животе. Она пересматривает отрывок несколько десятков раз, вглядывается в деформированные чудовищные силуэты до рези в глазах, в уме расщепляет их на пиксели и атомы. Это может быть что угодно: от нового кейпа-властелина (хотя на всей Земле Алеф их едва ли несколько сотен наберётся) до умелой работы Технарей. Дата загрузки видео — месяц назад, и с тех пор канал неактивен, так что план «написать владельцу» не приносит результатов.       Тейлор преподаёт английский, экспериментирует со вкусами лапши быстрого приготовления — и с утроенной силой мониторит новости о канадских кейпах. Это возвращает её во времена, которые спустя столько лет кажутся лишь сном, и бередит столько воспоминаний, что становится страшно. Старые шрамы болят, и она всё чаще касается дрожащими пальцами едва заметного бугорка на затылке. Героев в Канаде немного, и впечатлить они могут разве что своей посредственностью — поэтому и новости оттуда пресные, как последние лекции Эберт. Никаких вестей об открывшемся портале в Ад (читай, на Землю Бет) или нашествии собак-мутантов.       Но ведь видео существует.       Тейлор пересматривает его каждый день — ничего не может с собой поделать. В некоторые дни ей удаётся убедить себя, что это пустышка. Фальшивка, умело написанный код или баловство айти-художников. В другие, она косится на рюкзак и задумчиво изучает билеты на самолёт до Торонто. Бывают и такие — они хуже всех — когда она просто напивается до беспамятства и потом лежит на балконе, обнимая пластмассовый контейнер для мусора. Однажды, после очередного запоя, она обнаруживает в истории поиска несколько десятков однотипных запросов:       «вой сбак»       «гончие»       «лай собвки»       Тем же вечером она бронирует билет в один конец. Квебек — кусок ледника, покрытого хвоей — встречает её неприветливым холодным ветром. Эберт думает о том, чтобы купить нормальное пальто на меху, но в глуши, куда её занесло, не принимают ничего, кроме канадских долларов — и она оставляет эту затею. В конце-концов, Тейлор всегда хорошо переносила физические неудобства. Так она успокаивает себя, трясясь в кабине ржавого пикапа ранним утром. По обе стороны шоссе простирается густой хвойный лес, в глазах зелень и мрак, и всё кажется таким сюрреалистичным.              Тейлор оставляет позади конспекты, налоги, квартиру с видом из окна на Центральный парк, ноутбук, билеты в музей инсектологии и работу лектором два через два. Всё ради того, чтобы мчаться по безлюдной дороге глубже в леса — безумно и бессмысленно. Галерея телефона постепенно пополняется фотографиями лесов, кромки Атлантического океана и мрачными силуэтами лосиных спин. Всё это так абсурдно: напоминает юность. Шрам на затылке практически перестаёт ныть. Единственное, чего ей не хватает в этом бесконечном путешествии сквозь пихту и ель, так это жужжания насекомых вокруг. Как оказалось, чем дальше Эберт от города и его шума, которым она окружила себя, словно стеной, тем сложнее задвинуть на второй план некоторые… значимые воспоминания.       Так, по ночам она просыпается в холодном поту на заднем кресле пикапа, с ружьём, купленным у браконьеров на границе, в руках. Копна тёмных кудрей неприятно липнет к спине, из окон на неё смотрят лес и ночь, и иногда светятся в отдалении чьи-то круглые глаза. Температура воздуха — минус восемь, но ей душно и мерзко. Это опасно — одинокой женщине вот так ночевать на пустынном шоссе, затерянном где-то в лесах Канады. Она знает о том, какими жестокими могут быть люди и обстоятельства, лучше многих. Но телефон жжёт карман, на видео рычат среди деревьев псы-мутанты, и она отправляется дальше.       Это путешествие без цели, но оно каким-то образом кажется более осмысленным, чем всё, чем Тейлор занималась последние девять лет, со смерти отца. Тот вряд ли бы одобрил происходящее: но он не знал и половины тех вещей, что стояли за Золотым утром. Его никогда не гнали вперёд запах мокрой собачьей шерсти, и щербатый оскал, и грубый голос. У него между пальцев скользила кладбищенская земля — они с Эберт делили эту боль, но о других её потерях он лишь догадывался. Не знал.       Они почти не разговаривали о том, что произошло в день уничтожения Сына. Земля Алеф казалась местом, свободным от этого дерьма, и заговаривать о нём значило подвергать жизнь риску. Как в сказках, полных суеверий: «назови моё имя, и я приду». Но даже если что-то из той жизни просачивалось в их нынешнюю, оно никогда не было связано с чувствами. Дэнни знал о Мраке. Сложно было не, особенно после обнародования того видео. Но помимо Мрака… был кое-кто ещё. Теперь Тейлор никто не мешает вспоминать: и дребезжа по шоссе, она думает обо всём, что казалось таким неважным почти пятнадцать лет назад.       — Она не укусит, если я не скажу.       — А ты скажешь?       — Ты задаёшь тупые вопросы. Я не дура.       — Иногда люди задают тупые вопросы, когда пытаются флиртовать.       У неё удивительно хорошая память для человека, в голову которого стреляли — и попадали — и заново собирали по кусочкам мозги. Возможно, это компенсируется полным отсутствием инстинктов самосохранения. Когда после пяти дней бесцельных скитаний ей на глаза попадается перевёрнутая машина, неаккуратно прикрытая еловой шапкой, Тейлор оставляет пикап рядом и направляется в чащу. Ей не приходится пробираться сквозь заросли: недавно здесь прошло какое-то большое животное, оставившее после себя сломанные ветви — и тропу.       Возможно, это был медведь или пресловутый лось.       В Канаде их много. Конечно, маловероятно, что они достигают высоты в три метра, но Тейлор никогда не была биологом — она пошла по материнским стопам и углубилась в литературу и языки.       Кажется, у неё что-то не в порядке с головой, потому что когда из глубины леса доносится протяжный вой, Эберт не бежит к машине, а опускается на промёрзшую лесную подстилку и вытягивает длинные ноги. Чем ближе к земле, тем сильнее прелый запах хвои, перегноя и холода. Она дышит полной грудью, чувствует, как замерзают внутренности и путаются от ветра длинные кудри. Долгое время не слышно ничего, кроме шума крови в ушах — но вскоре до неё доносится топот. Он отдаётся вибрацией в костях, и Тейлор кажется, будто она способна различить помимо толчков хриплое собачье дыхание и скрежет когтей по земле.             Это точно не лось, рассеянно думает она, вглядываясь в чернеющий провал между деревьев. Воображение наполняет темноту заманчивыми силуэтами, и впервые за такое долгое время Тейлор всерьёз жалеет, что когда-то её корону пробила вышедшая через затылок пуля. Её восемнадцатилетняя версия могла бы послать насекомых, чтобы не мучаться бесполезным ожиданием. Она-почти-сорокалетняя может только ждать и надеяться — и готовиться свихнуться, если среди кустов покажется обыкновенный медведь (пусть у неё и нет никаких оснований предполагать что-то — кого-то — иное)       — Собаки отпугивают всех от портала.       — И что? Это хорошо. Меньше проблем.       — Ничего. Я знаю, что ты не любишь людей, но некоторых стоило бы пустить. Я не хочу, чтобы тебе было одиноко в новом мире.       — Тебя мои собаки не пугают.       Конечно, из кустов вываливается один из её псов. Уродливое поджарое тело, полосы мускулистой плоти, туго перевязанные жилы и пепельно-серая шерсть. Остроносая умная морда нюхает воздух, пока карие глаза, в которых радужка съела зрачок, пытаются сфокусироваться на неподвижной Тейлор. Добыча не пугается и не убегает — и это приводит собаку в волнение, она припадает на передние лапы к земле и грозно ворчит. Эберт прикрывает глаза от накативших эмоций, а когда открывает их снова, псов уже двое, и со спины одного из них на землю спрыгивает всадница.       Сука идёт по подмёрзшей земле неторопливо, так, будто владеет этим лесом уже двадцать лет, а не два месяца. Хмурый лоб пересекают вертикальные морщины, левая половина лица изуродована смесью ожогов и следов от когтей — но в остальном почти не изменилась. Та же мешковатая грязная одежда, лохматые неровно остриженные волосы, спутанные до состояния проволоки. Там, где раньше были колтуны, а теперь выстриженные куски, проглядывается седина.       А Тейлор свою старательно закрашивает.       Господи, о какой ерунде она думает.       Сука останавливается в десяти шагах от неё. Тейлор с трудом поднимается с земли, отряхивая задницу от колючек, и оказывается, что она всё ещё выше на каких-то жалких два сантиметра. Только вот Рейчел раздалась в плечах — под тяжёлой курткой проглядывается мощь мускулов — а Эберт с годами работы в университете усохла и состарилась. Почему-то это волнует её больше, чем должно. Как будто Суке не плевать, как будто ей когда-то было не плевать на внешний вид.       — Мне понравилось.       — Серьёзно?       — Тц, я сказала, что мне понравилось, что ещё это может значить?       — Нет, я знаю, просто… мне казалось, тебя больше привлекают парни.       — Трепало и Кусака считают, что они главные. Что они сильнее меня. Это не так. Сейчас у меня не было такого чувства. Поэтому, ещё раз: мне понравилось. Ты мне нравишься.       Тейлор не может перестать разглядывать. Прошло четырнадцать лет, а она узнаёт женщину перед собой без проблем. Судя по тому, что Сука не велит псам растерзать её, она тоже узнала — но её когда-то тяжёлый взгляд проходит куда-то сквозь. Это нервирует. Когда-то Тейлор была единственной, кто мог сказать точно, что Рейчел чувствует или хочет сделать. Когда-то они друг друга понимали. Это понимание не смогло разрушить даже появление Королевы-Администратор. Тейлор помнит, сквозь забытьё и помешательство помнит, как Рейчел общалась с ней на интуитивном уровне.              Примитивность. Животность в её ярчайшем проявлении: обращаться, как к раненному охотником зверю. Протянуть руку, оскалить зубы, качнуть головой.       Сейчас Тейлор понятия не имеет, что делать — поза Рейчел нечитаема, а её выражение лица невозможно разобрать из-за падающих на лицо прядей и шрамов. Эберт хочется верить, что она — до сих пор часть стаи. Наверное, на это смешно надеяться спустя четырнадцать лет. Никто не может помнить так долго. Даже Рейчел, не умевшая читать, но когда-то запомнившая написание кличек всех собак в своём приюте. Эберт не знает, что сказать, поэтому продолжает смотреть. Псам за спиной Суки становится скучно, они топчутся на траве и тихо поскуливают, пытаясь обратить на себя внимание хозяйки. Та наконец отмирает.              На мгновение Тейлор кажется, что сейчас Рейчел махнёт рукой — и чудовищные мутанты кинутся на неё, чтобы разорвать в клочья. Вместо этого происходит нечто совсем противоположное: Сука пересекает расстояние, разделяющее их, и сжимает её в объятиях. Эберт безвольно виснет в чужих руках, чувствуя, как хрустят под чужими руками рёбра. Это напоминает ей о том дне, когда Бегемот объявился в Нью-Дели. Тогда они тоже долго не виделись — и Рейчел сжала её в объятиях.       Сейчас на Тейлор нет костюма (и никогда больше не будет), а вокруг не живописные пейзажи Индии, но она всё равно растворяется в этом воспоминании, судорожно хватая ртом воздух. Знакомый запах — мокрая шерсть, пот, какая-то сухая трава — забивает ноздри, и от него в груди становится горячо и тяжело.       — Если ты хочешь кого-то обнять — сделай это, — выдавливает она фразу, услышанную четырнадцать лет назад в Нью-Дели, в тот самый год, когда до Золотого Утра оставалось ничтожно мало времени.       Сука кивает, и её спутанные пряди щекочут Тейлор шею и часть щеки. Боль в затылке совершенно утихает — и только сейчас она понимает, как замёрзла. Мех чужой куртки так знакомо лезет в рот, что Эберт кажется, будто эти года ей только приснились. Сын никогда не уничтожал человечество, Контесса не стреляла ей в голову, Королева-Администратор спит, как и вторая Сущность, где-то на задворках мироздания. Это странный триггер, длящийся несколько десятков лет, или летаргический сон. Совсем скоро придут остальные — Сплетница, Регент, Чертёнок, Мрак. Они будут смеяться и крутить пальцем у виска, потому что не поверят: спать с Сукой — всё равно что ложиться под несущийся на тебя поезд, или чистить зубы бензопилой.       Кстати, как там остальные? Тейлор должна спросить. Она о многом должна спросить. И так многое должна сказать. Почему же не получается больше выдавить ни звука? Когда-то она говорила за них обеих: Рейчел изъяснялась звуками, взглядами, едва уловимыми движениями плеч и наклонами головы, а Тейлор переводила это на человеческий. Сейчас она сомневается, что вообще помнит, как разговаривать.       Наверное, Сука вспоминает о чём-то похожем, потому что крепче стискивает её в объятиях и мрачно — даже спустя столько лет не умеет по-другому, понимает Тейлор — говорит:       — Я скучала.