пастырь мин

      

Меня всю жизнь мучил вопрос: почему мы так сильно страдаем? После смерти я пришёл к Дьяволу и спросил его об этом, а тот направил меня к Господу…

Он искренне любит этот город и людей в нём, а те в свою очередь не скрывают своего обожания к нему. И оно является лучшим из всех дарованных благословений. Пастырь – добродетель от господа, несущий его слово людям. Это внимательный слушатель и ценный советчик. Бескорыстный помощник и великодушный родитель, чьи двери дома открыты в любое из времён. Он отпускает грехи и сопровождает покинувшие жизнь души в мир иной. Некоторым же помогает покинуть мир живых раньше положенного, возлагая на себя обязанности, не входящие в его повседневную рутину. — Господи… — взмаливается мужчина, невнятно вопя что-то похожее на покаяние или слабую попытку воззвать к пастырю, сидящему напротив и лишь усмехающемуся на запоздалое признание своих грехов. — Я не хотел! — Вот господу об этом и расскажешь. Пастырь – каратель от дьявола, несущий расплату грешникам. Это внимательный слушатель и аккуратный жнец. Он оставляет всепрощение на господа и возвращает в прах то, что из праха родилось. — Покойся с мучениями, ублюдское отродье, — выплёвывает пастырь, заканчивая накручивать на дуло глушитель. Выпущенная пуля в висок грешнику тихо проходит навылет, не тревожа тишину ночи. Неторопливая затяжка сигареты, отобранная этим утром у школьников, истлевает под тихий лязг оружия, разбираемого до следующего покаяния. — Аминь.

༒︎

Противно моросящий дождь успевает неприятно впитаться в джинсовую куртку и намочить волосы, которые в спешке зачёсывают со лба назад. Парень, чертыхающийся из-за грязных, промокших конверсов, достигает неровно припаркованного автомобиля, не поставленного на сигнализацию, и падает на водительское, небрежно бросая документы за себя. Хлопок двери немного отделяет от внешнего шума городской суеты, оставляя лишь барабанящий ритм капель, врезающихся в лобовое стекло, и парень, скрывшись от посторонних взглядов, теперь может позволить вспышке агрессии взять своё. Бейдж с собственной фотографией и статусом «следователь» летит куда-то на пол, а пара ударов ладонью о руль нисколько не облегчает обиду и злость от выслушанного ранее решения. Почему выстрелил себе в висок подозреваемый, а виноват оказывается следователь, которого и рядом не было? Напротив шум дождя становится громче: кто-то открывает дверь, садится на переднее пассажирское и понимающим взглядом оценивает состояние следователя, хлопающего по своим карманам в поиске пачки сигарет. — Не делай из этого трагедию, Чимин, — советует мужчина, являющийся начальником расформированной ранее команды, — за неделю управишься с этим делом и вернёшься… — Этот город хоть на картах существует? — иронизирует Пак, находя сигареты, оказывающиеся влажными, из-за чего настроение скатывается ещё ниже. — Чёрт… лучше бы отстранили. Не хватало, чтобы меня перевели туда ловить малолеток, курящих за школой! — То есть периодические смерти от жестоких пыток в богом забытой местности звучит как повод отослать тебя в принудительный отпуск? Заманчиво, но не настолько, чтобы звать следователя из столицы, у которого подозреваемый покончил с собой, подарив начальству подвешенные нераскрытые дела. — Местная полиция закрывала на это глаза только потому, что в первый раз они решили, будто напал дикий зверь, — поясняет мужчина, протягивая свою сигарету. — Второй труп принадлежит убийце в бегах, ну а третий слишком похож на предыдущие. Скорее всего, где-то в городе завёлся серийник. — Но послали меня, — намекает на подвох Чимин, нервно делая первую затяжку, — одного. Кого мне благодарить за веру в мои уникальные способности? — Прекращай драматизировать. Если и вправду серийник, ты должен это подтвердить и запросить помощь. Всё мутно, но тебе просто надо понаблюдать за городком. Говорят, там все друг друга знают, быстро управишься. Звони, если что. Чимин подобные города знает, ни хрена там не прозрачные стены соседних домов, и за этими мерзопакостными своей доброжелательностью улыбочками грехов побольше, чем его собственная зарплата. То, что там засел серийник – понятное дело. Беглецов в мире хватает, а вычислить поможет его список жертв, который валяется чересчур кратким отчётом, любезно занесённым начальником. Пак даже не просмотрел, во что ему предлагают вляпаться, он делает это только после выкуренной сигареты и полного принятия неизбежности. Его отослали от шумихи с застреленным подозреваемым подальше, чтобы не светился какое-то время. Это должно быть лучше отстранения. Всё же стоит это признать и повернуть ключ зажигания, освобождая парковочные места. Чимин вбивает в навигатор название города, который находится, конечно же, на отшибе цивилизации, в господом забытом месте, куда ехать минимум пять часов. Само собой, следователь из Сеула оказывается ближе всех, никак иначе. Дело сложное, зацепок особо нет, свидетелей тоже, срочно требуется Пак Чимин, на счету которого два неудачных налёта на поставщиков дури, оправдание из-за применения насилия при задержании и два трупа, один из которых принадлежит подозреваемому. Он хорош в слежке, с этим сложно поспорить. Пак в их отделе за добермана, а потому бродить по городу, бегать за подозреваемыми, лежать под мостом, находясь под прикрытием, и притворяться бездомным – его основная работа. Чимин всегда любил психологические портреты, но психология не любила его. А потому вспышки агрессии при чрезмерной ненависти к ублюдкам часто портят ему личное дело. Даже отвратительно весёлая музыка радиоканала не сглаживает предстоящую поездку, прерванную на американо и заезд на съёмную квартиру. Чимин берёт с собой спортивную сумку, скомкав некоторую одежду на случай, если придётся задержаться на неделю, сменную пару обуви, документы и рабочий пистолет. Перекусывая сэндвичем, колбаса из которого идёт в тарелку рыжей кошке, Пак просматривает последние новости указанного в деле города и натыкается на отвратный прогноз погоды. Дни сильных ливней специально для следствия – все следы будут тщательно подчищены. Его намеренно сослали на гиблое дело. Передав любимую кошку соседке-старшекласснице, которая неоднократно выручала следователя, когда тот пропадал неделями под прикрытием, Чимин садится в автомобиль и допивает отвратительно остывший кофе. На вкус как утренний выговор: пустой и дрянной. Даже песни Твайс не помогают выбраться из той задницы, в которую попал Чимин. Из пересланных допросов полиции выясняется, что из жителей городка никто и не знал о поселившемся по соседству уголовнике, второй жертве. Судя по тому, что местная полиция проверила жалкие пару камер наблюдения и собрала некоторую информацию, плесенью тот городок ещё не покрылся полностью, мыслительный процесс не остановился. Выдвинутая по пути теория о том, что все трое перед кем-то крупно облажались, выглядит не хуже той дороги, на которую выезжает Чимин. Остановившись перед развилкой, Пак глушит мотор и выходит с телефоном наружу, поднимая его на вытянутой руке к отвернувшемуся от этой местности господу. Сети предсказуемо нет, а бумажная карта, расстеленная на капоте, подсказывает, что следователь пропустил нужный поворот ещё где-то в Сеуле. — Блеск! Чимин поджигает очередную сигарету из высохшей за весь путь пачки и опирается бёдрами на капот. Четыре часа езды сказываются затёкшей шеей. Противно влажно, дорога затягивается испариной, лужи пока еле заползают на подмётку конверсов. Пак не может вспомнить, где видел последний указатель, и не удивится, если на самом деле он всё ещё в правильном направлении. Если город так сложно найти, то для того, чтобы залечь на дно, убийце этот уголок придётся по вкусу. Проезжающий внедорожник с такими же номерами, как Чимин видел на снимках, подсказывает дальнейшее направление на развилке и совсем не любезно скрывается среди деревьев. Да, конечно, помощь ему не нужна, спасибо. Пак садится обратно в автомобиль и направляется по чужим следам, наблюдая первые признаки жизни, а точнее почти упавшую вывеску с названием города. Спустя недолгие минуты и шесть часов траты половины своей зарплаты на путь и остановки, следователя встречает серый городок с трещинами в асфальте, домами без заборов и единственным на жилой километр кафе. Чимин паркуется рядом с тем же проехавшим внедорожником и окидывает взглядом улицы. Густой туман заволакивает горизонт – масштаб катастрофы сходу не оценить. Противный колокольчик при входе добавляет головной боли и привлекает к прибывшему внимание хозяина заведения и совершенно пустых столов. Что-то подсказывает, что перекус здесь стоит отменить. — Кофе? — предлагает хозяин, натирая до скрежета столовые приборы. — Ночлег? Показать дорогу обратно? — Содействие, — Чимин салютует бейджем следователя и присаживается за стойку. — По вечерам здесь всегда так тихо? — Горожане сейчас в церкви. — Вам стоило повесить на въезде в город табличку «Добро пожаловать в Сайлент Хилл». Шутку не оценили. Чимина мало, кто вообще понимает, но он привык. — Кофе чёрный, две ложки сахара, — просит Пак, оборачиваясь к панорамным окнам. Так жутко не было даже рядом с выпотрошенными трупами. Мало того, что сеть до сих пор не ловит, а запылившийся стационарный телефон в конце кафе не выглядит рабочим, так ещё и оплата только наличкой. Развитие здесь будто остановилось лет десять назад. Чимин сомневается, что сможет вообще покинуть этот город, а не застрянет здесь по какому-нибудь проклятью хотя бы от начальства. — Ваш кофе. Кружка объёмная, округлая, Чимин такие любит. Их можно растянуть на целый час поиска похожих дел и перелистывания несоответствующих друг другу показаний. Офисную рутину мог разбавить кофе, а эту пародию на Сайлент Хилл уже ничего не спасёт. Надо идти в церковь. Мурашки осознания ссыпаются по скривлённому от неизбежности позвоночнику. У Чимина с церковью взаимная неприязнь, и вовсе не потому, что в детстве в приюте он был тем, кто первый обнаружил труп пастыря. И нет, это не стало его детской травмой или мотивацией стать следователем, чтобы засадить всех преступников за решётку. — А вы почему не в церкви? — интересуется Чимин, замечая выходящего из уборной водителя обогнавшего его внедорожника. — Когда пастырь моложе тебя на два десятка лет, рассказывать ему о том, как ты дёргаешь на журналы, не особо хочется, не так ли? — Кто сейчас в эпоху интернета покупает журналы? Равнодушие следователя отзеркаливает лёгким недоумением на лице хозяина кафе, который оставляет рядом бумажную карту города и ключи с брелоком номера. Выглядит покусанным, Чимин не может понять, человеком или крысами. — Единственный мотель через две улицы отсюда, комнату показывать нет необходимости – выбора у вас нет, — проницательно предупреждает мужчина, пробивая чек. — Оплата при выселении. Интернет здесь ловит только в церкви, понадобятся журналы – возвращайтесь сюда. Отчётность капитану отправлять придётся, видимо, в очереди на исповедь. Местному пастырю не понравится то, что Чимин собирается написать. Оставив смятые деньги за кофе, Пак проходит через вечерние туманные сумерки и расстилает карту города на пассажирском сидении, рисуя себе путь в церковь. Нет свидетеля лучше, чем пастырь, выслушивающий грехи горожан. Кладезь улик. Через несколько поворотов вдалеке через туман зловеще начинает светиться крест, от которого расплываются тени – горожане расходятся после службы. Улицы, наконец, обретают видимость жизни, что, несомненно, радует: город к ночи здесь не превращается в пепел и не заливается кровью. Хотя, если судить по снимкам с мест преступлений, крови здесь тоже предостаточно. Оставив автомобиль на другой стороне улицы, Чимин недолго стоит и осматривается. Тянет время. Запахи благовоний, свечи, высокие потолки и эхо угнетают, а потому Пак старается не брать дела, связанные с людьми из религий. Как говорится, пути господни неисповедимы, вот он и не вмешивается. В этот раз это оказывается неизбежным. Высокие двери впускают следователя в центральный зал совершенно свободно, господь даже не проверяет наличие оружия – никаких металлоискателей. В церкви деревянные длинные скамьи, скромные полотна, не слишком много реликвий и свеч. Здесь всё утопает в зелени цветов и в центре крыши стекло, из-за чего пространство вовсе не кажется замкнутым. Заметив выходящую из комнаты для исповеди женщину, Чимин заходит следом, оглядывая маленькое пространство и решётку в стене. Почти как в камере, только пыли заметно меньше. — Господи, ты здесь? — между делом интересуется Чимин, заглядывая под скамью и проверяя наличие прослушки. — Господь всегда с тобой, Чимин. Мурашки посыпались по затылку, заставляя отдёрнуть голову в сторону к прозвучавшему голосу. Вряд ли слухи в этом городе настолько быстро распространяются, что его имя добралось до церкви быстрее него. — Это что, новый вид мошенничества? — Это уровень моей наблюдательности и твоей неосторожности, следователь Пак. Чимин опускает взгляд и находит свой пропуск, торчащий из кармана джинсовки. Так и знал, что господа нет. — Тогда окажите содействие, — просит Пак, покидая комнату, — мне необходимо задать несколько вопросов, и после я не буду отвлекать вас от святых дел. — В твоём голосе небрежность и маловерие. Чимин закатывает глаза, пока прислушивается к спокойным приближающимся шагам, и концентрируется на том, что все темы разговора должны сейчас свестись к делу, а не его душе, которую обязательно терзают какие-нибудь демоны. Ему хватило происшествия в одном из дел с монахами, которые настаивали выгнать из него злого духа. Вывести следователя из себя им всё же удалось. Однако этот служитель господний предстаёт в совершенном покое и милости, в его взгляде выразительных глаз не видно предубеждений и сравнения. Представший перед следователем пастырь радушен, чертовски располагающей внешности, и, кажется, от него исходит едва уловимый свет. Вспомнив о специальном окне в крыше, Чимин приводит себя в чувства и прочищает горло, возвращаясь к первоначальной цели. — Пак Чимин, — представляется, протягивая руку, — следователь из сеульского убойного отдела. — Пастырь Мин, — мужчина пожимает руку в ответ и второй накрывает сверху чиминову ладонь. — Юнги, если так будет угодно. Тёплые ладони согревают от промозглой погоды и свалившегося на Чимина дерьмового задания, мягко похлопывают и так же отпускают, не нарушая личного пространства. Падающий на пастыря свет любезно освещает выкрашенные пряди волос в более светлый оттенок, контрастом подчёркивающий бледную кожу и длинные опущенные ресницы карих глаз. На шее едва выглядывает цепочка, должно быть, с характерным крестом. Под ровной простынёй одежды не видно телосложения, но по запястьям с выступающими венами и лёгкости шага можно предположить, пастырь держит себя в форме, в отличие от всех тех, кого удалось повстречать прежде. — А пастырям позволено красить волосы? — интересуется Чимин, следуя за мужчиной. — Ты можешь не поверить, сын мой, но я пользуюсь косметическими средствами и по пятницам ещё посещаю фитнес-клуб, — мягко улыбается пастырь Мин, оборачиваясь. — Или служителям господним не позволено держать себя в опрятном виде? — Вау, а я думал, вы питаетесь святым духом и по ночам уходите душой к господу за дельнейшими распоряжениями. Снисходительный взгляд прячется под ресницами, пастырь не смеётся, но искренне умиляется наивности следователя, протягивая руку в сторону и предлагая пройти из зала в иную комнату. Перед Чимином предстаёт кухня в ещё более опрятном виде, с рассортированными продуктами и чистой, сложенной посудой. Пастырь Мин учтиво ставит чайник и открывает дверцы, представляя разнообразие возможных на любой вкус напитков, но не интересуется вкусовыми предпочтениями. Лишь бы не подсунул святую воду, у Чимина на неё аллергия – дьявол не позавидует. — Стало быть, братоубийство в этом городе оказалось слишком громким и привлекло внимание столицы? — между делом спрашивает пастырь Мин. — Да, серийные убийства, — Чимин подавляет рвотный позыв от праведных слов, разглядывая коробочки на наличие святого духа. — Хотелось бы выяснить, никто не признавался в последние дни в тяжких грехах? Насилие, изнасилование, расчленение, растление, жертвоприношение… Если в этом городе засел серийник, есть вероятность, что будут те, кто может стать потенциальной следующей жертвой, четвёртой. Следовательно, искать нужно кого-то похожего на предыдущих, а это – двое приезжих и один уголовник. И вначале стоит проверить, нет ли в этом городе ещё бывших преступников. Обернувшись, Чимин вздрагивает и находит пастыря в шаге от себя, совершенно не услышав его приближения. Взгляд скользит по заострённым скулам и угловатым векам, быстро прыгая по округлому носу и губам. И правда, не сильно горит желание исповедаться перед таким в своих похождениях после работы в клуб и одноразовом сексе с парнями-однодневками. Вряд ли и уголовники здесь мыли полы своими раскаивающимися слезами. — Все исповеди были сказаны господу, а не мне, — уверяет пастырь, — ибо я лишь проводник между ним и людьми. — А ещё гражданин, в чьи права не входит препятствие расследованию под предлогом высших духовных наставлений и всему прочему. — Могу лишь заверить, что тот, за кем ты приехал, исповедоваться не приходил. — С чего такая уверенность? Пастырь делает шаг ближе и протягивает руку за Чимина, вынуждая того отклониться назад, чтобы не сократить между ними последнее пространство. Он готов поклясться, что видит в этих глазах отражение своей души. Позади раздаётся звон, Юнги опускает руку со взятыми кружками и отходит, принимаясь заваривать чай. — Такие люди не верят в господа, — отвечает пастырь Мин, — им чужда ценность жизни. Ты убивал, сын мой? — Приходилось. — Кто это был? Как ловко пастыри научились манипулировать, проникая в чужие души. Чимин не удивится, если ему так и не удастся услышать ответ на свой вопрос. — Насильник. — Жалеешь? — Да, — внезапное признание стирает слабую улыбку пастыря. — Надо было вначале засадить ему пару пуль в член, чтобы его перекосило от боли и он умирал в медленной агонии. А я ему сразу в голову попал. Жалею до сих пор. Первое своё убийство в целях защиты жертвы Чимину посчастливилось пережить ещё в начале службы. Только психологи вправили мозг не туда, и чувства вины, сожаления или раскаяния не смогли попасть в сердце следователя. Вместо них поселилась безжалостность к преступникам и агрессия к тупым людям. — По голове меня за это не погладили, — добавляет Чимин, не пытаясь себя оправдать. — Убийство не теряет своего смысла от того, что я был при исполнении. Как не оправдывает того, кто в начале лета этого года выпотрошил убийцу в бегах. Пастырь кивает, понимая и принимая взгляды следователя на данную ситуацию, и ставит перед ним чай в глубокой прозрачной кружке. Подкупает. Чимин садится, принимая скромное приглашение, и делает первый глоток. Приятный, мягкий вкус. Пак не особо любит чаи – они ему кажутся пустыми – но в этом чувствуется какая-то наполненность. Отправить бы на экспертизу, да только дойти в этом году не успеет. — Какого года рождения? — интересуется Чимин, вновь ловя на себе подозрительно спокойный взгляд. — Терпеть не могу формальности, — поясняет, — и лицемерие. Я не собираюсь называть тебя святым отцом, а, судя по затянувшемуся диалогу, это наша не последняя встреча. — У посланников господа нет возраста, — пастырь делает глоток следом, наслаждаясь вкусом. — База данных так не считает, — Пак поднимает уголки губ. — Дата рождения? — Физическая или духовная? Так ловко выворачиваться на допросе ещё никто не умел на памяти Чимина. Искусно и красиво, никакой лжи. — Надевать на пастыря наручники считается грехом? — намекает Чимин, начиная стучать указательным пальцем по кружке. — Смотря, для каких целей. Сбивает с толку. Чимин не понимает этого пастыря, не может ни намёка уловить, что скрывается за его словами и скрывается ли вообще. Невероятная выдержка и осанка, будто в прибывшем следователе и правда видят всего лишь сына господнего. — Для допроса в полицейском участке, — на выдохе произносит Чимин, — раз неофициально наш разговор касается всего, но не дела. — Боюсь, в это время полицейский участок уже закрыт, — Юнги в непоколебимом спокойствии допивает свой чай. — Думаю, и тебе пора, следователь Пак. — Разве церковь не открыта в любое время? — Всё так, сын мой, но мне пора на заседание к господу. Через квартал есть удобный мотель, он тоже открыт в любое время. Да упокоит твою душу чувство такта, аминь. Чимин давится чаем, не веря в услышанное: пастырь открыто намекает на бесполезность их разговора. Никто прежде так красиво не посылал его свалить нахрен. Пастырь превзошёл само руководство, отправившее следователя в это убогое место. В любом случае время позднее, Чимин слишком долго добирался, и начинать расследование сейчас и правда не лучшая идея. Этот день надо промыть бутылкой пива и обустроиться на ближайшие пару дней в номере мотеля с надеждой, что помимо него в комнате не будет обитать другая живность. — Пришлю завтра письменный вызов на допрос, надеюсь, ты будешь в зоне доступа, — делает выводы Чимин, поднимаясь из-за стола. — Чай вкусный. — Тебе стоит прийти завтра вечером на встречу, — внезапно приглашает пастырь, — здесь соберётся большинство горожан. Это будет полезно для расследования, верно? — Твоё содействие тоже не помешало бы. — Оно помешает. — Ладно, — на грани истерики произносит Чимин, — не велика потеря, бог с тобой. Пак усмехается на собственные слова – господь-то на самом деле с пастырем. Вон, как направляет на путь истинный, не позволяя ему вмешиваться в череду убийств. — Храни тебя господь и дальше, иначе некому будет проводить поминальные службы в этом городе. А Чимин уверен, они ещё будут. Закончив составлять весьма интересный психологический портрет пастыря, Пак выходит на окутанную ночью улицу, попадая под единственный работающий фонарь, и не спешит доставать сигареты. Хочется оставить на языке привкус мягкого чая и колкого разговора. Что-то ему подсказывает, что содействия он здесь не получит. Чимин снимает блокировку с автомобиля, не спеша проходя по безлюдной улице, и замечает то, что хотелось бы принять за галлюцинации от божественного чая. — Твою ж мать… Чимин приседает, заглядывает под днище и обнаруживает, что проколоты все четыре колеса. Вокруг лужи и ни единого следа. Похоже Сайлент Хилл планирует оставить следователя здесь навечно и упокоить его душу прямо на заднем дворе церкви. — Дерьмо подзаборное, — шипит Чимин, оглядываясь по сторонам и находя камеру под крышей церкви. Одна надежда, что господь окажется и правда всеведущ и проявит бо́льшее содействие, чем его посланник. Завтра Чимин просмотрит записи, а сейчас он забирает свои немногочисленные вещи и громко захлопывает дверь автомобиля, пряча оружие за пояс. К чёрту этот день и этот город. Он управится за пару суток, вернётся в контору с пойманным серийником и забудет про этот город так же, как забыли про него гугл карты. Чимин перекидывает спортивную сумку через плечо и уходит по разбитому тротуару в сторону мотеля, не замечая провожающего его взгляда.

༒︎

Хуже будильника, поднятия век и осознания, что прошлый день не кошмарный сон, а реальность, оказывается полицейский участок, перед которым сеульский следователь оказывается в восемь утра. Правда, с ним может посоперничать душ в мотеле, где краны воды перепутаны, а потому Чимин получил незабываемое ледяное приветствие. Этот город не встречает с радушием, потому что даже двери крошечного полицейского участка оказываются закрытыми. Глубокий вдох и выдох позволяют сохранить столичную выдержку, и Чимин заходит с заднего выхода, откуда удачно выходит уборщица. Внутри ещё плачевнее, чем снаружи. На доске вместо расследования трёх смертей висят фото потерянных вещей и котят. Чимин сейчас разрыдается. Приходится самостоятельно освобождать себе стол и печатать все собранные сведения на едва живом принтере, составляя хронологию неначатого расследования. Покопавшись в записях, Чимин не находит ничего о первой и третьей жертве – пустые имена. Ни прошлого, ни приводов, ничего не раскопано. Никаких записей с камер, записей допроса родственников или знакомых. Чимина сюда сослали разгребать всю работу, потому как местная полиция занята поиском трёхколёсного велосипеда и котят. — Грабитель! Чимин перестаёт вбивать в базу данных имя пастыря и закатывает глаза, буквально слыша, как неловко и топорно пытаются достать пистолет. Должно быть, дуло прилипло жвачкой к днищу кобуры, из которой его доставали с самой выдачи лишь раз для селфи. Через секунду, когда раздаётся железный удар о пол, Чимин понимает, что холостые там все. — Руки вверх! — За голову, — поправляет Чимин, не глядя протягивая свой бейдж. — Наручники господь надевать должен что ли? — А, извините! Ким Рювон, младший офицер, к вашим услугам! Упаси господь пользоваться такими услугами. Чимин заканчивает вбивать данные и на экране массивного старого монитора не находит никаких сведений о пастыре. Либо информация не обновлялась последний век, либо посланники господа прописаны на небесах. Обернувшись, Чимин оценивает катастрофу на сто из пяти, потому что перед ним зелень какую ещё нужно поискать: молодой офицер совершенно без мышечной массы, в глупых круглых очках и с характерной быстрорастворимой лапшой в руке на завтрак. Таких посылают снимать котят с деревьев и переводить пожилых через дорогу. — Почему первая и последняя жертвы не пробиты с грёбаного места рождения до этого дня? — интересуется Чимин, складывая пальцы ладоней вместе. — Где вся информация? Записи со всех камер города? Ни одного отпечатка не нашли? Так сложно в этом маленьком городе вычислить серийника? — Извините. Извинения не изменят отстранения. Чимин и не пытался – он не видит в произошедшем своей ошибки. — Прежде люди умирали естественной смертью, — признаётся офицер, — у нас нет опыта в таких делах. А из команды только я и старший полицейский. Другой офицер в декрете и ещё один на больничном с переломом. Видимо, какая-то кошка осталась на дереве. Закончив проклинать халатный набор полицейских в отдалённые сельские местности и маленькие города, Чимин оборачивается обратно и думает, что возраст пастыря подождёт своей очереди. Вначале необходимо сделать всю грёбаную работу заново или, лучше сказать, с начала. — Ещё раз проверь все камеры в городе и найди человека, с которым встречались все трое, — даёт распоряжение Чимин. — Мне нужны дела на всех, кто заехал в этот город в последний год. Записи с камер у церкви за вчерашний вечер тоже захвати, и достань мне номер шиномонтажной. — Прокололи шины, — в голосе офицера нет вопроса, кажется, это уверенное утверждение, — бизнес поддерживают, всего-то… Чимин почти не удивлён. Разве что местной наглости у каждого жителя этого города. Только сейчас некогда выяснять отношения с процветающим чужим бизнесом, Пак займётся этим из Сеула. Сейчас он подхватывает свою джинсовку и ещё раз останавливается у доски, запоминая адреса. Пока ему будут добывать информацию, которую должны были собрать в первую очередь, следователь займётся тем, на что у других обычно не хватает опыта и мозгов. Моросящий дождь уже не кажется худшим из зол на фоне новых рабочих дней и прилипающей к любимым красным конверсам грязи. Пора работать в темпе, иначе любые следы смоет и дело значительно подвиснет, а это значит, что возвращение в солнечно-душный Сеул затянется. Чимину всегда нравилась осень. Грязь любезно делает слепки подошв и шин, листья укутывают случайно уроненные улики, а гуляющие под падающими листьями люди обязательно видели кого-то подозрительного. Эта осень смывает настроение и обостряет желание запереться в квартире с кошкой и бесконечным запасом кофе. В этот раз вместо кофе Чимин открывает банку энергетика и садится на край крыши местного кинотеатра, представляя последовательность последнего убийства. Странный выбор места, людный. Судя по следам въевшейся крови на поверхности, куда не просачивается вода, убивали долго, старательно. Странно, что никто не слышал ни воплей, ни намёка на выстрел. Глоток приторного напитка пробирает мурашками вместе с противным ветром. Никакого клочка одежды, окурка сигареты, валяющейся гильзы. До объявления о приезде следователя из столицы местные не считали убийства серийными, а потому не стали искать связь между жертвами. Чимин, стёрший колени в поисках зацепок, начинает подозревать, что здесь работал далеко не любитель. Пак допивает энергетик и показательно ставит банку на место найденного трупа, предварительно стерев с неё свои отпечатки. Иногда попадались дотошные убийцы, которые терпеть не могли, когда их место трогали, поэтому Чимин взял привычку оставлять незначительные вещи, которые можно передвинуть и выбросить. Удивительно, но так они получали отпечатки и удачно ловили скрывающихся преступников. — Господь тебя не любил, — делает вывод Чимин, находя пару выбитых зубов и след от них на вытяжной трубе. Убивали с явной жестокостью, есть вероятность мотива мести. Он особенно подходит второй жертве, являющейся уголовником. Сделав достаточно фото, чтобы листать их весь оставшийся вечер пока пастырь будет читать молитвы, Чимин спускается с крыши на улицу и ищет камеры. Предсказуемо висит лишь пара и только для вида, неработающие. Учитывая, что в городе никогда не происходило убийств, понятное дело, что никто и не думал тратиться на камеры. Первое место убийства расположено на окраине города, почти у леса, но на присутствие зверя то, что осталось от мужчины, не похоже. Допив детский яблочный сок, Чимин сжимает упаковку и бросает её, уходя с новым слоем грязи и брызгами от проезжающих автомобилей на джинсах. Первая половина дня не дала желаемых результатов.        — Уже всё готово? — удивляется Чимин, заставая младшего офицера на рабочем месте, но не замечает на своём столе ничего нового. — Только не говори мне, что не смог достать записи за прошлые месяцы. — Я ещё не успел сходить… там дождь. Чимин, вытирающий волосы бумажным полотенцем, замирает от услышанного и начинает смеяться. С ума сойти можно. Теперь понятно, почему его послали сюда. Ни хрена не весело. — Взял зонт и пошёл, — с натянутой улыбкой приказывает Чимин. — Положи ключи под коврик, если боишься, что твою лапшу украдут. Я хочу видеть всё, что просил, на своём столе к тому времени, как вернусь. — Будьте спокойнее, следователь Пак, — доносится хрипловатый голос старшего офицера полиции, вальяжно выходящего из уборной. — Здесь дела так не ведутся. Что это? — он поднимает распечатанное, но не отосланное извещение. — Вызов на допрос? Пастыря? — И правда странно, — замечает Чимин. — Почему оно здесь, когда должно было быть у пастыря ещё утром на завтрак вместо святого духа? Младший офицер пытается втянуть голову в плечи, переводя скулящий взгляд к старшему. Оно понятно, кому в своём уме захочется вызывать пастыря, добродетель от бога, на допрос. — Проехали, — выдыхает Чимин, понимая, что помощи можно не ожидать. — Ограничимся записями с камер. Уж это не противоречит ведению ваших дел? Спасибо. В Сеуле за такое в лучшем случае поставили на дорогу регулировать движение, в худшем – выперли из служащих правопорядка. Чимин десять лет впахивал, чтобы оказаться на этом месте и получить звание следователя, и он не может испортить себе послужной список делом дрянного города. О том, что здесь завёлся серийник, знает начальство, местная полиция и пастырь, которому Пак удачно сболтнул лишнего. Хотя по его реакции, служитель господний знал об этом ещё до приезда следователя. Так вот Чимину необходимо поймать убийцу прежде, чем весь Сеул узнает об этом и его провале. Поэтому он заезжает в мотель, переодевается в спортивную одежду, забирает ноутбук и уходит просить господа о содействии. Увы, эта идея заранее обречена, и пастырь, любовно поливающий цветы в зале, умолчал об этом не в собственных интересах. В его интересах – столичный следователь, вцепившийся в него зубами и всячески презирающий религиозные темы. Такие опасны тем, что от выбора жизненного пути они могут представлять опасность или для невинных людей, или для убийц. К счастью, заносчивый следователь выбрал легальный способ убийств. Завершив влажную уборку в зале, Юнги смотрит на стрелку наручных часов и удостоверяется, что времени до начала проповеди ещё достаточно, как замечает чужое присутствие. Едва слышимое клацанье клавиатуры становится громче, когда пастырь, не торопясь, проходит мимо рядов и останавливается перед лежащим на самой последней скамье следователем. Щедро незапароленный вай-фай послужил Чимину больше, чем кто-либо за последние сутки, а потому он самостоятельно пробивает каждую жертву и их ближайшее окружение на наличие связи, одновременно втягивая через трубочку колу и, кажется, оставаясь с кем-то на связи через беспроводные наушники. На экране в нескольких открытых маленьких окошечках запечатлён весь мыслительный процесс следователя и в самом крошечном мелькает звонок по скайпу с рыжей кошкой. Громкое нажатие на клавишу выдаёт десятки похожих дел, из-за чего Чимин вздыхает и снимает наушники, в которых играет простая музыка. Пак ищет серийного убийцу с расчётом, что он переезжает из города в город, потому что убийства профессионально чистые, чтобы думать, будто они начались здесь. Но нет почерка, фишки, сдвига, который присутствует у всех больных на голову психопатов, что значительно осложняет поиски. — Я уж чуть было не оставил надежду, — раздаётся со спины, вынуждая Чимина захлопнуть ноутбук с проведённой им нитью расследования. — Не получил приглашения на допрос, — поясняет Юнги, убирая руки за спину. — Моя помощь уже не требуется? — Как давно ты в этом городе? — Чимин садится, игнорируя неудачный вызов на допрос. — База данных не оказала содействия? Паку откровенно не до пастыря теперь, когда оказалось, что все три жертвы – бывшие уголовники. Либо все трое, пребывая в заключении, перешли какой-то крупной шишке дорогу, либо кто-то возомнил себя линчевателем. А это дерьмовее некуда, потому что общественность склонна проявлять сочувствие к псевдогероизму и требовать меньшего срока заключения за убийства. Полиции Сеула хватило такого в позапрошлом году. Парню, раскрошившему хулиганов своей школы до тяжких травм, один из которых через день скончался, граждане протестами выбили условное, а в прошлом году он слетел с тормозов и целенаправленно убил одноклассника. Жестокость не имеет обратного хода, она будет только прогрессировать. Сначала линчеватель убивает плохих людей, а потом начинает убивать просто так. Они это проходили. — По-человечески же спрашиваю, — цокает Чимин, скидывая капюшон толстовки с распушившихся высохших волос. — Мне нужно знать, сколько человек сюда переехало за последний год. — Я здесь больше года. — Минус подозреваемый, — равнодушно произносит Чимин. Оба понимают, что так просто список следователя не покинуть. Пастырь внезапно садится рядом, вынуждая Чимина сесть ровнее, отодвинуть свои вещи для большего места и найти в бледном лице покой. Ему бы такое душевное равновесие, а то со своей агрессией он даже настроить людей на работу не может. — Это хороший город, — признаётся Юнги, — люди здесь добрые. Чужих не любят, прости им это. Сам понимаешь, если дело выйдет из-под контроля, наплыв внимания, репортёров и заносчивых умников из столицы лишит их комфорта и привычной рутины. Никому не нравится чужое вмешательство в собственные планы. — Но я приехал один. Можно было бы мне и помочь, чтобы я избавил город от себя, головной боли и излишнего внимания. — По тебе заметно, что ты сюда не сам приехал, а тебя сослали, — пастырь поворачивается, заглядывая в глаза напротив. — Их настроение всего лишь отражение твоего. Будь спокойнее – заносчивость вызывает лишь желание делать всё назло. — Поэтому ты вчера выставил меня на улицу? — усмехается Чимин. — Знаешь, обычно пастыри так не делают. У тебя вообще есть лицензия на священничество? — А у тебя есть лицензия нести такую чепуху? Чимин давится воздухом и отворачивается от слабой пародии на пастыря. Современные посланники бога слишком уж очеловечелись. — Меня бы здесь не было, если бы в городе нормально ловила сеть, — проговаривает Пак, открывая ноутбук. — Давно ли божье благословение снисходит на людей хорошим покрытием? — Иногда ответами могут быть самые очевидные вещи: я поставил усилитель. Поражённый сказанным, Чимин оборачивается и едва сдерживает смех, чтобы случайно не нагрешить следующим высказыванием: — А что, господь теперь через скайп указания даёт? Или пастыри позволяют исповедоваться онлайн? На лице Юнги проскальзывает улыбка, не остающаяся без внимания Чимина. Искренняя. Ни капли злости или раздражения. А ещё красивая, её хочется наблюдать и вызывать. — Прими великодушный совет, сын мой, — просит пастырь, опуская ладонь на колено следователя. — Оставь свои неудачи и сосредоточься на том, что ещё можешь сделать. Ты здесь не потому, что в своём последнем деле ты потерпел трудности и поражение. Мягкое похлопывание ладонью слегка саднит натёртое тщательным расследованием колено, и тепло согревает от промозглости в душе. Юнги не отводит взгляда, вынуждает прислушаться к себе и поверить в эти слова, заверяя: — А потому что это дело – твоё, и ты с ним справишься. Волей небес или кого-то там, наблюдающего со стороны, Чимину было суждено облажаться, чтобы появиться здесь. Он тот, кто нужен этому городу, хоть этот город его и не принимает. Только Чимин встряхивает головой, пытаясь выбросить чужие слова, забравшиеся слишком глубоко, потому что то, что раздражает на самом деле, не город, не люди в нём и даже не пастырь. Собственное отстранение, попытка отослать его как можно дальше, вычеркнуть его имя. Перечеркнуть десять лет работы одним незакрытым делом. — Я похож на того, кого ломают неудачи? — огрызается Чимин, пытаясь не показывать, как эти слова задевают за живое. — Ты похож на того, кто в тот момент нуждался в похвале и понимании, — кивает Юнги, убирая ладонь с его колена. — Ты хорошо поработал и сделал достаточно. Он выслеживал подозреваемого неделями, не появляясь дома, сидел перед мониторами, просматривая записи с камер города и спал только в моменты передвижения на дальнее расстояние. Сделал всё, чтобы успеть и не позволить следующей жертве пополнить список убийцы. Чимин, мать вашу, всю жизнь работе посвятил, и что в итоге получил? Совершенно незнакомого человека, напоившего его чаем и мягко постукивающего ладонью, с гордостью заверяя: — Ты в правильном направлении, Чимин. Он не совершал ошибок. Юнги поднимается, более не отвлекая следователя от работы, и уходит, оставляя его наедине с необходимым ему сейчас пониманием. Даже в одиночку, он справится и здесь. Приходящие ответы на запросы забирают время ожидания до начала прихода горожан, вставляя в пробелы воображаемой карты те факты, которые не были видны прежде. Три жертвы, сведения о которых так сложно было найти, уголовники без прошлого. Их жизни начинаются с преступлений, но до них нет никакой информации даже в их базе данных. Интуиция подсказывает, за всем этим скрывается нечто серьёзнее обычной мести. Оторвавшись от экрана, Чимин замечает полный зал горожан и опустошённую им же кружку чая. Даже не заметил, когда её принесли. В убойном отделе ему часто так оставляли на столе еду, потому что сам он всегда забывал нормально поесть. Откуда такое рвение к работе? Всё просто: кроме неё, ему нечего терять. — Извините, — Чимин привлекает всеобщее внимание, останавливаясь рядом с пастырем перед всеми в зале, — я отниму у вас несколько минут. Пожалуйста, поднимите руку, если вы убивали на прошлой неделе. Чимин поднимает ладонь вверх, окидывая взглядом ничего не понимающих горожан, и не улавливает ни единого намёка на движение. — И что, это когда-нибудь срабатывало? — интересуется пастырь Мин. — Два раза, — удивлённо отвечает Чимин, сам не веря в этот приём, однако были двое, кто поднял руки, не задумываясь. — Ладно. Если вы замечали подозрительного человека или его поведение показалось вам странным, пожалуйста, дайте мне знать, — он достаёт свою визитку и оставляет на пастырском столе. — Следователь Пак, звоните в любое время. Удивлённый отсутствию допросов Юнги провожает взглядом удаляющегося следователя, который не отнимает чужого времени, и смотрит на цифры номера. Чимин понимает, что в маленьком городке соседи не станут стучать друг на друга, а потому допросы лишь займут драгоценные часы и отнимут желание у людей сотрудничать с полицией. Выйдя на улицу, Чимин делает глубокий вдох влажности и прохлады и проверяет свой автомобиль на наличие разбитых стёкол, но замечает вовсе не то, что предполагал. На колёсах новые шины, хотя Пак ещё никому не звонил. Он осматривает лобовое стекло на наличие оставленного чека или записки, и оборачивается, когда в голову влетает мысль о щедрости господней. Дело ли это рук пастыря? Помощь нуждающимся, конечно, входит в контракт с богом, но Чимин сомневается, что он похож на того, кто не мог справиться с этой проблемой сам. Вернувшись к закрытому полицейскому участку, Чимин находит ключ под ковриком, собранные записи с камер на своём столе и личные дела последних обосновавшихся в этом городе людей. Могут же, когда захотят. Пак падает на кресло и берётся за первую стопку записей, подписанных старшим офицером, как район последнего места преступления. Чимин ставит на стол электрический чайник, банку растворимого кофе и включает запись. Эта ночь обещает быть продуктивной.

༒︎

— Что это? — Чимин останавливается перед пыхтящим принтером, зажимая зубную щётку и забирая выдавленный лист с фотографией. — Вчера? Почему заметили только сегодня? На листовке фотография десятилетней девочки с приписанной датой пропажи прошлого вечера. Чимин не может вспомнить, чтобы видел её в церкви, внешность запоминающаяся, зрительная память следователя не пропустила бы её. — Родители в разводе, дочь ночует то у одного, то у другого, — с запинками объясняет Рювон, — никто вначале не понял, что она пропала. В мыслях просмотренные за ночь фрагменты проходящих граждан, встречи, разговоры, походы в гости, но никого, кто бы высматривал своих жертв, следил за другими или контактировал с жертвами. Ребёнок в этом деле не должен быть замешан. Это не в характере их серийника, не в его психологии и цели. Чимин потирает переносицу, возвращает листовку и уходит, оставляя поиски девочки на местную полицию. Рано поднимать шум, по опыту дети находятся в течение суток. В маленьком городке это должно занять меньше времени. Если к вечеру её не найдут, то это уже будет тотальная катастрофа, и в Сеуле поймут, что посылать сюда надо было минимум команду, а не одного следователя, на которого спустят всех собак. — Не сходи с пути, — предупреждает младшего офицера Чимин, одеваясь на ходу. — В поисках же жители участвовать будут? Так вот по статистике многие преступники помогают искать свою же жертву. Поэтому проходи квадрат за квадратом, не сходя с пути, даже если предложат проверить в другом месте. Понял? — Да, следователь. — Держи меня в курсе. Тяжело ему будет, Чимин видит. Он тоже понаблюдает и заедет в особо подозрительные места, которые успел обнаружить в этом городе. Закупившись в круглосуточном соками и газировками, Чимин сваливает все свои вещи на заднее пассажирское и замечает на другой стороне улицы в единственном кафе пастыря. Вначале Паку кажется, что из-за бессонной ночи ему померещилось, а после вспоминает, что ему мерещится в принципе редко. Поэтому он забирает свой телефон и решает позавтракать, пока на это есть время. Юнги, присаживающийся за любимый столик в углу, считает утро самым приятным временем. Раннее, когда новости ещё не достигли всех горожан, и город находится в своём привычном покое. Однако эту привычку нарушает шумный следователь, нагло садящийся напротив и пробегающий оценивающим взглядом по повседневному стилю пастыря. Ровно выглаженные брюки, крупной вязки свитер, облепляющий подтянутое пятничным фитнесом тело, и всё та же спрятанная цепочка. Скромно и красиво. — Без платья тебе лучше. Юнги улыбается, вновь принимая откровенность разбавившего его будни следователя, и ловит себя на мысли, что это шумное вмешательство будет стоить ему привычной жизни. — И тебе доброго утра, Чимин. Как твои успехи в работе? — Могли бы быть и лучше, — честно отвечает Пак, наливая стакан воды. — Трудно без напарника. Чимин поднимает взгляд, замолкая, когда хозяин заведения приносит завтрак и выкладывает тарелки с подноса по обе стороны, включая следователя. Теперь Пак перестаёт понимать происходящее совсем. — Я не заказывал. — Это сделал я, — признаётся пастырь, — видел, как ты выходил из магазина с напитками, и подумал, что нормальный завтрак тебе не помешает. Судя по тому, что на тебе вчерашняя одежда, ты не спал и работал всю ночь, ожидая хотя бы одного звонка, но так и не получил ничего. Никаких подсказок, раз ты здесь и не бежишь арестовывать преступника. Юнги протягивает столовые приборы и наливает принесённый следом чай. — Потому что ты один, когда вас должно быть двое. Без напарника трудно и рискованно. Видимо, в Сеуле посчитали, что ты справишься в одиночку, но я ещё не решил, от того, что ты хороший следователь, или потому, что крупно провинился. Чимин на какие-то секунды забывает о работе, поддаваясь неспешной атмосфере завтрака и приятной компании. Обычно он встречает утро в одиночестве, с коллегами или в автомобиле, проследив за чьим-то домом всю ночь. И хотя пастырь выставил его на улицу при первой же встрече, он оказывается действительно чутким и заботливым, как его описывают горожане. Чимин давно так не отдыхал. Поэтому благодарно принимается за завтрак и уточняет: — Если я попрошу господа, он даст мне такую же проницательность? — Он не даст тебе ничего, — заверяет Юнги. — Где я облажался? — Родился человеком. О, и как он сам не догадался. Видимо, в прошлой жизни он не спасал целый мир, чтобы заслужить в этой что-нибудь лучше краха своей карьеры. Остаётся надеяться, что в этой он заработает своими благими делами для следующей и лучшей. — Это был ты? Колёса переобул, — спрашивает Чимин, всё ещё не получив ни от кого известия о выплате за замену шин. — Пастырям настолько много платят, что они могут позволить себе безвозмездные подарки? — Это сделал не я, — всё так же непоколебимо отвечает Юнги. — К счастью, у меня достаточно своих незаконченных дел. — Вроде, планирования и очищения мира от убийц? Чимин беззлобно усмехается, подшутив, будто серийником, за которым он приехал, может оказаться всего лишь пастырь маленького города. Удобно создав себе образ святого, он карает преступников, тем самым очищая мир от зла. Только, посмотрев на пастыря, Чимин видит всё то же мнимое спокойствие и ответный взгляд на себе. Будто он оказался прав. — Грех быть таким, — Чимин проглатывает «понимающим» и подпирает голову рукой. — Мне надо весь город объехать, опросить некоторых людей, отослать отчёт и заняться новым делом, а я отсюда уходить не хочу. Комфортно с тобой, хотя я пастырей терпеть не могу. — Это взаимно, — уверяет Юнги, — всегда старался держаться на расстоянии от следователей: вы все слегка ненормальные. — Это наш способ не сойти с ума. Чимин, закончив с завтраком за несколько минут, которых всегда не хватает на работе, поднимается и настаивает на оплате. Даже если тем, кто заменил проколотые шины был не пастырь, Пак уверен, он всё равно приложил к этому процессу руку. Доброта города отражается в подозрительно удачном ходе расследования, где следователя провожают в необходимые ему места и рассказывают о событиях нужного дня по часам. Так Чимину удаётся подтвердить алиби особо подозрительных людей, тех, кто пропал с камер наблюдения, и слабовато, но отследить передвижение жертв. Все трое никогда не были замечены вместе. К обеду Чимин сталкивается со старшим офицером, передающим новость о продолжении поиска пропавшего ребёнка, что наводит на неприятные умозаключения. Из приятного только печка в салоне автомобиля, поддерживающая следователя в слабой форме от заболевания простудой. И неожиданное описание от группы старшеклассников, которые видели невысокого мужчину за кинотеатром в тот день до начала сеансов. Лица, конечно, никто не видел, но по телосложению был похож на военного, накачанный, что неудивительно, учитывая, что серийник справлялся со взрослыми мужчинами. А ещё он хромает на правую ногу или левую – школьники так и не определились между собой. Оставленная Чимином пустая банка на месте убийства нетронута. Их серийник не из дотошных или не возвращается на места своих преступлений. Прогресс есть, но не настолько быстрый, как хотелось бы. Поэтому Чимин, вновь обсыхающий в церкви на скамье, просит знакомого пробить всех жителей на наличие травм в любой из ног, пока он посвятит вечер новому делу. Исчезновению десятилетней девочки. Самое время поверить в господа и помолиться, чтобы нашли её живой. — Ты не остаёшься? — удивляется Чимин, замечая на пастыре надетый плащ. — А если она сюда вернётся? — Тогда она толкнёт дверь, войдёт, сделает себе чай и будет ждать моего возвращения. Ответ удовлетворяет любопытство следователя, оставляющего свои вещи на хранение господу, и церковь в вечерний час пустеет, как множество домов города. Наступают критические часы поисков. Юнги ведёт следователя к окраине, по тем местам, где часто ловит школьников за курением сигарет и распиванием спиртного. Он здесь не только за промывающего мозги проповедями священнослужителя, но и за старшего брата детей этого города. Его обожают за доброту и понимание. В церковь приходят делать уроки, опустошать запасы фруктовых чаёв и помогать с уборкой. Там скрываются после ссор с родителями, от непогоды и мира, который часто не понимает этих детей. Юнги их любит, и он любим ими. Возможно, поэтому Чимин почувствовал в пастыре то, чего часто не хватает взрослым людям – понимания. Человеческое понимание, а не односторонний взгляд на вещи и события. Страшно признавать, но Чимин не отказался бы узнать этого пастыря лучше. Только все мысли перебивает промелькнувшая яркая ткань, за которую цепляется взгляд. За мгновение срабатывает интуиция, мыслительный процесс уже сложил все факты, и только сознание всеми силами отрицает очевидное. Юнги останавливается, когда перестаёт слышать следователя, идущего за ним, оборачивается и находит его уходящим в сторону. Лесопилка говорит сама за себя. Сейчас она заброшена, здесь никого нет, и ещё долго никто не появится. Юнги приближается, с каждым шагом замедляясь, когда замечает, как следователь присаживается перед брошенным оборудованием. За Чимином видно только испачканное платье и это к лучшему. Пастырю не стоит видеть большего. Под курткой мелькает пистолет, но следователь достаёт из рюкзака селфи-палку и вставляет свой телефон, вытягивая его в сторону. А затем, стоя на одном месте, начинает фотографировать землю вокруг, не смешивая свои следы с чужими. Чимин, кажется, забывает, что пришёл сюда не один, потому что сосредоточено собирает улики и сам не замечает, как тянется за газировкой, открывая жестяную банку и делая несколько глотков. Юнги, стоящий в стороне, не может сказать ни слова. И этот следователь ненормальный, просто поехавший. На месте убийства ребёнка он распивает газировку, пока рассматривает ледяное тело. А потом Юнги замечает, как дрожат пальцы следователя, когда он фотографирует уже вблизи. «Это наш способ не сойти с ума». Чимин постоянно что-то пьёт на месте преступлений, чтобы закрепить увиденное вкусом. Если значительно позже ему понадобится что-то вспомнить, он начнёт пить то же, что пил при работе. Потому что привык работать в одиночку, потому что нет напарника, который бы заметил валяющуюся в стороне улику. — Извини, — Чимин внезапно замечает стоящего неподалёку Юнги, забыв о его присутствии, — тебе не стоит этого видеть. В глазах пастыря застывшие опустошение и боль, ему действительно жаль этого ребёнка. Неподдельный ужас, отвращение к жестокости и всё то же понимание, потому что он не произнёс ни слова, чтобы не отвлекать следователя от потока мыслей, и не сделал ни шага, чтобы не испортить следы. Чимин, привыкший к подобной бесчеловечности, только выглядит спокойным. Ему просто надо быть холодным и расчётливым в этот момент, но он показательно вытягивает телефон и видит два деления приёма сети. — Здесь сеть не ловит, — нарочно лжёт Чимин, — вернёшься за офицерами? Приведи их сюда. Отсылает пастыря, чтобы он не видел, насколько уродливы эти люди. И Юнги уходит, не тревожа дитя, что обрело покой. Этот почерк Чимин узнаёт, и он не такой же аккуратный, как предыдущий. Убийцу отличает не цель, а собственные отвратные желания. Легко выбранное место, глупо оставленное преступление со следами от ботинок и, кажется, волосом. Чимин смотрит на прозрачный пакетик с уликой и понимает, что в лучшем случае результат экспертизы придёт через два дня, а преступник за это время сможет спокойно скрыться. Этот город в ближайшие дни потеряет своё спокойствие. Офицеры приезжают без пастыря, без посторонних и даже родителей погибшей – Юнги сообщил обо всём тихо. Младший офицер не может приблизиться, отводит взгляд, остаётся вдалеке огораживать территорию, пока Чимин открывает вторую банку газировки и наблюдает, как медработники собирают улики и забирают тело. Обернувшись, Пак ещё раз осматривает поверхность и замечает примятую траву, какой-то след, явную пустоту. — Кто отсюда что-то взял? — Чимин указывает на пустое место, не находя в отрицательных ответах лжи. — Здесь что-то было… То, что показалось не первоочерёдным, то, что мозг отфильтровал. Не уследил, оставил на другое время и потерял. На снимках тоже ничего, где-то не тот ракурс, где-то не хватило совсем немного. Чимин заканчивает с местом преступления и садится в автомобиль к офицерам, направляющимся к родителям жертвы, и отрицает единственную догадку. Тем, кто мог незаметно что-то взять, был пастырь. Первый обнаруживший важную улику.

༒︎

Чимин любит свою работу и не любит, когда в неё вмешиваются. Простуда, полиция, родственники погибших, проблемы. В этот раз он словил комбо и сорвал куш. А если быть точнее, снисхождение в виде звонка от начальства и громкое: «Совсем охренел?! Ты чем там занимался всё это время?!». Всего лишь начал расследование с самого начала, приблизился к необходимой нити, ведущей к преступнику, и отвлёкся на убийство ребёнка. Всего лишь не смог успокоить родителей и получить у них разрешение на вскрытие или хотя бы подождать с захоронением пару дней, пока не приедут столичные эксперты. Всего лишь присутствовал следующим утром на похоронах, чтобы найти среди пришедших в церковь убийцу, но вышел лишь с головной болью, жаром и недосыпом. Чимин смутно помнит, как его нашёл пастырь в автомобиле и предложил отвезти в мотель. На тот момент он потерял полдня, случайно поддавшись болезни, и уснул, сев за руль. Чимин извинялся за похороны, за то, что заболел и тормозит расследование, бормотал, что на этом ничего не закончится. Из-за жара, должно быть, расплавились мозги, и он спросил, не пастырь ли забрал с места преступления какую-то улику. Ответа не помнит. Окончательно он приходит в себя уже в мотеле, где пахнет едой, которой у следователя быть не может. Под рукой телефон разрывается от запоздалых пропущенных и бесчисленных сообщений. Пролистывая входящие до сих пор с задержкой, Чимин понимает, что облажался. Упустил целый день. Ему необходимо срочно в душ и в участок, только попытку подняться преграждает возвращающая в постель ладонь и совет: — Поешь сначала. Незаконные слова, такие в убойном отделе никогда не звучат и не должны. Сначала работа, а потом можно и умирать. — Это должно быстро поставить тебя на ноги, — заверяет Юнги, двигая в сторону разрывающийся телефон следователя. — Старший офицер Ли запросил помощь, поэтому на выездах из города патрулирует полиция – преступник заперт и подождёт тебя. Результаты экспертизы не пришли, пропавшую с места преступления вещь не нашли. Кто-то видел в тот вечер мужчину с Нари́, пытаются составить фоторобот. — Ты не должен столько знать о расследовании, — намекает Чимин на гражданское лицо пастыря. — В таких маленьких городах не работают ваши правила, потому что все хотят знать, чей сосед убил ребёнка. Чимин меняет положение, облокачиваясь на спинку постели, и переводит взгляд за пастыря к собственной доске расследования, которую составил прошлой ночью для себя здесь. Скрывать уже бесполезно – Юнги точно видел всё и даже больше, чем есть в полицейском участке. — Я не болен, — заверяет Чимин, заглядывая в чужие наручные часы, чтобы убить себя пониманием, что уходить куда-то уже бесполезно, десятый час. — Простой недосып… Интересные у пастыря часы с тремя циферблатами и ещё чем-то, что рассмотреть не удаётся. Теплый порыв вынуждает вжаться неприятно тянущей от озноба спиной в жёсткую поверхность, когда Юнги внезапно подаётся вперёд, ладонью убирает его волосы со лба и прижимается губами к горячей коже, обжигая её ещё сильнее. Сердце пропускает удар, кажется, дважды. Чимин ощущает окатывающие волной мурашки, чужой тёплый выдох, собственную дрожь и необъяснимое желание продлить этот момент чуть дольше. Остатки здравого сознания упорно пытаются подобрать аргументы действию, Чимин его слушать не собирается. Помимо того, что хочется всё бросить и сидеть в своём отстранении уже спокойно, хочется его, пастыря. Просто хочется, неважно в каком значении. — Из-за недосыпа тоже бывает температура, и она у тебя есть, — Юнги отстраняется и двигает тарелку с супом ближе. — Хочешь поймать убийцу – имей на это силы. Ешь и ложись спать. Чимин наконец опускает взгляд в глубокую тарелку и ощущает приятный запах. Или супа, или комфорта. — До этого мне готовили только тётушки в закусочных, — неловко усмехается Чимин, не понимая, как принимать такое отношение. — Зачем так утруждать себя… — Забота – это то, что хочется делать от чистого сердца. — А любить меня не хочется? Понимание сказанного приходит не сразу – после затяжного молчания и поднятого на пастыря взгляда. Тот, кажется, совсем не удивлён, будто его ничто не способно поколебать. Но и ответа от него тоже не звучит. — Прости, — Чимин проводит ладонями по горящему лицу, — переклинило. Мне нужен душ, сигареты и жидкий анальгетик, и это меня быстро поставит на ноги. Всегда ставило и никогда не помогало. Просто так можно выжать из себя последние запасы энергии, особенно, когда до преступника остаётся всего шаг. Чимину нужно всего лишь добраться до участка, восполнить недостающую информацию, и он сложит пазл. Но только Чимин спускается на пол, как его перехватывают за талию и с лёгкостью заставляют упасть обратно. То ли фитнес теперь наращивает мышечную массу, то ли из-за собственной слабости Пак не может сопротивляться и поддаётся на последнее предупреждение: — Никуда ты не пойдёшь. Чимин неожиданно для себя слушается, прекращает попытки поступить по-своему и смотрит на опущенные ресницы Юнги. Прозвучало непривычно грубо, Пак готов поклясться, с долей злости. — Знаешь, что сейчас хотят родители десятилетней задушенной девочки? — внезапно интересуется Юнги, кажется, приспуская с себя маску спокойствия. — Не пустые обещания от оболочки столичного следователя, который сам о себе позаботиться не может. Не правосудия, не соболезнований и не команды экспертов, которые исполосуют их и без того измученное дитя ради улик. Ничего из того, что может предложить Чимин. — Они хотят возмездия. Скорбящим родителям не нужны поиски полиции, прокуроры и суды. Они хотят забрать то, что забрали у них. — Ты сможешь дать им это? Чимин хотел. Всю жизнь, ловя конченых подонков, он хотел принести хоть каплю облегчения жертвам или их близким, но эта капля никогда не помогала затягивать раны. Люди – существа простые, они отвечают болью на боль и желают смерти за смерть. Равноценный обмен. — Поэтому прекращай, — Юнги вновь возвращает своему голосу что-то похожее на спокойствие и благоразумие. — Позволь себе отдых до прихода результатов экспертизы. — Ты прав, — соглашается Чимин, — я никогда не мог дать людям того, что они желали на самом деле. Но я могу испортить жизнь ублюдкам, лишить их свободы и будущего. Это лучше, чем упустить их и позволить им продолжать совершать преступления. Это лучше, чем, когда тебе говорят «это не в наших силах и полномочиях, обратись в другой отдел» или «твои родители не пропали, ты, наверное, всего лишь потерялся, подожди день-другой». И Чимин ждал. Пять дней ждал, а потом к нему пришли не родители, а органы опеки, потому что его родители уже никогда за ним не придут. Опоздали на пару дней. Если бы к мальчику прислушались и начали искать пропавшую супружескую пару сразу, возможно, всё было бы иначе. Обнажив свой шрам, Чимин не чувствует смущение или обиду, только злость и желание не быть тем, кто попросит скорбящих родителей подождать. Он громко выдыхает и забирает тарелку, начиная есть суп, пока у него есть время подумать о себе. Завтра, несмотря на собственное состояние, он продолжит, чтобы сделать то, что должен. — Ты нашёл его? — Юнги не отводит взгляда, даже не торопится уйти, выполнив свой пастырский долг. — Того, кто убил твоих родителей. — Нашёл. Только было поздно: он умер от сердечного приступа, прожив хорошую и долгую жизнь. — Она никогда не была справедливой. Чимин улыбается уголками губ. Он знает, для него это не открытие, но всё же верит: — Надеюсь, после неё существует справедливость. — После жизни ничего нет, «ибо из праха ты взят и в прах возвратишься». Рай и ад придуманы человеком, чтобы хоть чем-то успокаивать себя или пугать других. — Ты точно пастырь? — Стараюсь им быть. — Старайся лучше. Юнги улыбается, Чимин эту улыбку подхватывает. Из-за болезни он так откровенен или перед ним действительно хороший человек, рядом с которым не стыдно показать себя настоящего, свои шрамы и слабости, но Чимин впервые за долгое время ощущает себя обычным. Тем, у кого есть кто-то не на одну ночь и не для снятия стресса, не для попытки почувствовать себя нужным. Будто у него есть тот, кто смог осесть глубоко в сердце. Он не против быть сейчас обманутым. Чимин проваливается в сон, когда листает фотографии с места преступления и слышит что-то о временном напарнике в лице пастыря. Понимает смысл только утром: Юнги не бросил следователя в его ослабшем состоянии и остался. Чимин находит его на диване, засматривается, представляет, что бы чувствовал, просыпаясь так каждый день. Стабильность, уверенность и какое-то желание вызывать его улыбку. С ума сошёл. Пак, поднимаясь и уходя в ванную, сваливает всё это на температуру, которой больше нет, и, замечая на столике в коридоре рядом со своими ключами водительское удостоверение пастыря, усмехается. Вот и год рождения, не так уж и далёк от его. Чимин фотографирует удостоверение и отправляет напарнику из информационного с просьбой найти его соцсети и лицензию на пастырство. И получает запоздалое сообщение. Из Сеула этим утром отправляют спецгруппу.

༒︎

— … это не отстранение, следователь Пак. Наряду с шипением открытой газировки и вытекающей пенкой по жестяной банке, пальцам и капающей на пол полицейского участка, раздаётся наигранный смех Чимина, уже не пытающегося предотвратить неизбежное. Кажется, вытекает половина банки. Не страшно – думать ему сейчас не придётся. — Ваш приезд сюда и приказ начальства «сменить меня и дать отдохнуть» и есть грёбаное отстранение, — натянуто улыбается Чимин прибывшей спецгруппе. — Мы только потратим время, если вы начнёте всё заново и без меня. Даже прислали не его команду, не из его отдела. Потому что, видимо, Пак сильно облажался, как главный, раз его люди не смогли предотвратить самоубийство поехавшего подозреваемого. — Мы продолжаем это дело, — настаивает прибывший следователь, — и вполне быстро освоимся здесь при поддержке местной полиции. Отдыхай, Чимин. Младший офицер Рювон и старший Ли переглядываются между собой, не разделяя ту же уверенность. Они в этом расследовании почти и не участвовали – всё, что имеется, Чимин собрал в одиночку. В первой половине дня должны прийти результаты, а Пак их не увидит. Если они будут точными, эта группа арестует преступника, а после возьмётся за серийника, и отстранение Чимина продлится ещё на полгода, потому что он просрал данный ему здесь шанс на возвращение. Приказы от начальства не оспаривают. Продолжать пытаться доказывать, что его отстранение сейчас не вариант, бессмысленно хотя бы потому, что он теряет на это время, а результата не будет. Поэтому Чимин захлопывает ноутбук и забирает свои немногочисленные вещи, освобождая стол и оставляя все материалы дела. — Мой вам совет, — напоследок бросает Чимин, — будете ждать результатов, заберитесь повыше. Добро пожаловать в Сайлент Хилл. Захлопывает дверь и посылает всё к дьяволу. Не страшно, не конец карьеры, не отобранное расследование. Чимин не гордый, может уступить им убийцу ребёнка, а сам продолжит заниматься тем, ради чего сюда приехал. Может, это даже к лучшему – вести два расследования одновременно. Правда, у Чимина были иные планы на убийцу ребёнка, с помощью которого они могли бы поймать и серийника. Значит, придётся корректировать это под новые обстоятельства. Только Чимин слишком поздно понимает, куда едет, когда вместо мотеля он останавливается перед церковью, слишком погрузившись в мысли и не заметив собственного направления. Пак уверяет себя, что здесь он получит доступ к информации через сеть, его не будут отвлекать и там мыслительный процесс работает лучше, да. И нет, Чимин не приехал к нему. Его не тянет сюда, в мыслях нет ни для кого места, только работа. С этой уверенностью он обустраивается на пригретом месте последнего ряда скамьи и связывается со своим отделом с просьбой прислать ему на личную почту результаты экспертизы. Окидывает взглядом зал и не находит пастыря. С утра никто не испытывал неловкости, напротив. Юнги неизменно поинтересовался самочувствием, приготовил завтрак и заверил, что всегда окажет помощь. Это у Чимина в голове что-то переклинило, отчего его нехило так теперь тянет к пастырю. Пока не совсем понятно, для какой цели, потому что сердце работает с перебоями при виде его, а вот интуиция морозит ладони, твердит об опасности. То, что это два разных убийцы, видно невооружённым глазом: первый оставляет своих жертв на видном месте, второй же выбрал отдалённую лесопилку и пытался спрятать тело. Первый убивает выборочно, конкретных людей, второй – среднестатистический психопат. И Чимин надеется, что другая группа тоже заметит эту разницу и не соберёт свои вещи сразу после ареста местного ублюдка. Напарник из информационного пишет, что постарается достать что-нибудь, потому что их отдел сняли с этого дела и там. Сдался кому-то этот богом забытый город. Хорошо, что репортёры пока не знают про происходящее здесь, иначе их приезд значительно усложнит расследование. Лёгкое любопытство заставляет Чимина подняться и направиться в пастырскую кухню. За чаем, конечно же, а не потому что он ищет обитателя господнего дома. На небольшом столе разложена бумажная карта города и отмечены какие-то места, рядом лежит старый плеер и проводные наушники, в которых играет музыка. Чимин вставляет один наушник в ухо и улыбается. Неожиданно. Так же как появляется пастырь, резко останавливающийся в проёме из-за чужого присутствия. По глазам видно, он не ждал следователя здесь, поэтому как-то странно поворачивается и шагает к гарнитуру, открывая выдвижной ящик, но ничего не забирая оттуда. — Это что, рок? — усмехается Чимин, возвращая плеер на стол. — Я думал, пастыри слушают пение ангелов. — Открою тебе секрет, сын мой. Если закинуться дрянью, которую курят школьники, любой сможет услышать пение ангелов, — Юнги спокойно закрывает ящик, кажется, вновь успокоившись, и начинает наливать чайник. — А понять рок не каждый. — Этим ты мне и нравишься. Язык обжигают слетевшие слова, прозвучавшие исповедью. Свалить на жар уже не получится. — Пониманием, — уточняет Чимин, — ты неплохо понимаешь людей. Наверное, поэтому они так обожают твой приезд в этот город и говорят о тебе, не затыкаясь. — Людям нравится то, чего у них нет, — намекает Юнги, прислоняясь бёдрами к поверхности гарнитура позади. — Наверное, поэтому хозяин кафе тебя терпеть не может – ты назвал их горячо любимый город Сайлент Хилл. Чего ты ожидал после этого? — Что у них будет чувство юмора. — Ты точно смотрел этот фильм? — Даже игру всю прошёл. Люблю ужасы. Чимин падает на стул и подпирает голову рукой, занимая мысли всем, лишь бы не отстранением. Ему необходимо скоротать время и найти в своей памяти забытые фрагменты, а лучше всего это получается сделать, остановившись. — Когда повышаешь уровень ужасов вокруг себя, реальная жизнь уже не кажется такой несправедливой, — делится Чимин. — И то, что вижу на работе я, определяется как норма. Перестаёшь страдать от эмпатии и винить себя за то, что элементарно не успел. Это мой способ не сойти с ума. Ужасы воспитывали Чимина с раннего детства, с похорон родителей, с найденных случайно трупов. Он не смог отстраниться от этого, поэтому сделал шаг навстречу и погрузился полностью. Стал частью вечных кошмаров, в которых есть изуродованные жертвы и прогнившие убийцы. Натасканный смертью доберман сеульского убойного отдела следователь Пак. — Ты не такой, — говорит Чимин, смотря Юнги в глаза. — Поэтому меня к тебе тянет. Я не могу перестать хотеть залезть к тебе внутрь и узнать, как тебе удаётся любить людей. Чимин нутром чувствует подвох, заставляющий его ещё сильнее голодать по правде и фактам. Хочется залезть к Юнги в голову, изучить каждую мысль, можно ещё и в сердце, но это не в полномочиях следователя. — Мне жаль, — звучит от пастыря, наливающего всё тот же согревающий чай. Жаль? За что? Чимин впервые ничего не понимает, не находит связующей ниточки, не может сложить факты для ответа. Жаль, что позволил Чимину испытывать нечто большее, чем заинтересованность в содействии? Жаль, что не может ответить? Так ему не нужно, Чимин привык. У него не должно появляться слабых мест. Аромат чая окутывает небольшое пространство, приближая следователя последовательными шагами к истине и Юнги, забирающему карту и плеер. Его движения неторопливы и мягкие настолько, что хочется взять его в свои руки. И Чимин тянется, но касается лишь успешно поставленной под ладонь сахарницы. — Церковь в твоём распоряжении, — заверяет пастырь, — найди того, за кем приехал, и ты получишь ту правду, которую ищешь. Чимин не провожает взглядом, когда Юнги оставляет его одного и уходит, лишь прислушивается к неровному шагу и делает неспешный глоток. Пастыри в последнее время слишком обременены заботами и стараются снять эти заботы с других. Интересно, у них есть время разобраться с собственной душой? Отвлекает сообщение, возвращающее в реальность, с найденными похожими делами. Все происходят вдалеке от крупных городов, жертвы – мужчины средних и старших лет, убиты тихо и медленно, оставлены на открытых местах, крышах, складах. Никаких улик, всё слишком чисто и проработано. Убийца, за которым приехал Чимин, перемещается с периодичностью в два года. Умно. Вначале он оседает на месте, как приезжий, вливается в общество небольших городов, а после принимается за убийства себе подобных. Узнай об этом общественность, она начнёт оправдывать и просить не ловить человека, истребляющего подонков, которых не в силах найти полиция. Поэтому Чимин должен успеть поймать его до того, как информация об этом просочится в интернет. Торопится не только он. В этот день на счету каждая минута, ведь для кого-то она может стать решающей всю дальнейшую жизнь. Получив приветствия горожан и обменявшись короткими беседами, пастырь заходит в кафе, заставая хозяина в неподходящей компании двух столичных, судя по вычурности их поведения и вида, гостей. Юнги делает глубокий вдох прежде, чем приблизиться, и заказывает чашку чая с кусочком пирога, перекидываясь с владельцем кафе взглядом. — Так это вы местный пастырь? — обращает на себя внимание один из приезжих и показывает удостоверение следователя. — Не нашли бы вы время ответить на пару вопросов? — Ваш коллега уже как несколько дней допрашивает горожан, — с полуулыбкой отвечает пастырь, не проявляя заинтересованности в содействии. — У него более чем нужно информации. — Наш коллега больше не ведёт это дело, поэтому нам необходимо проверить некоторые факты заново. Юнги оборачивается к собеседнику, удивлённый сказанным, потому что Чимин не вёл себя так, будто его отстранили. Вот, почему он пришёл в церковь, а не полицейский участок, из-за чего Юнги едва не показал то, что следователь не должен ещё видеть. Уже показал. Много чего из того, что скрывал от окружающих, и это не входило в его планы. Туда мало, что входит из происходящего сейчас, а потому Юнги поднимает принесённую чашку и забирает в ладонь лежащую на блюдце салфетку, нервируя своим спокойствием столичных гостей. — Неужели эта дрянная система у полицейских всё ещё работает, — улыбается пастырь, медленно втыкая вилку в кусочек яблочного пирога. — Вместо подмоги высылают другую команду – что за расточительство времени. — Так случается, — пытаются его заверить, — когда ведущий следователь не справляется со своими обязанностями… — Тогда почему его послали одного ловить серийного убийцу, если по уставу даже на допросы посылают двоих? — Это не то, что следует знать пастырю. — Мои ответы тоже не то, что нужно знать вам, — Юнги поднимается, лишь раскрошив пирог, и оставляет деньги рядом, убирая руки в карманы плаща. — Можете вызвать меня на официальный допрос и продолжить впустую тратить драгоценное время, пока убийца девочки собирает свои вещи, чтобы пешим покинуть город через лес. Да пребудет с вами благоразумие, аминь. Юнги слышит кинутую ему в спину усмешку и выходит на улицу, направляясь в утренний густой туман и разворачивая унесённую салфетку. Написанный на ней адрес пастырю знаком слишком хорошо – догадка подтвердилась. Он спешно возвращается в церковь, не находя ни следователя, ни его вещей, закрывает ворота и уходит вглубь, куда не достаёт взор господний. Юнги спускается по лестнице в подвал, сбрасывая по пути плащ и мантию, оголяющие мышцы тела, обнятые водолазкой, и толкает скрытую в стене дверь, заходя в комнату, окутанную светом от мониторов. Сбоку доносятся полицейские переговоры, камеры города показывают всё ещё относительно спокойный город и один монитор высвечивает приходящие следователю Паку сообщения, в которых ему прямо сейчас высылают всю информацию на обнаруженного убийцу. Юнги опаздывает. Благо столичная полиция не знает этот город так же хорошо, как его пастырь. Он поднимает крышку стоящего у стены гроба, опускается на одно колено, с трудом сгибая второе, забирает оружие и заранее накручивает на дуло глушитель. В этот раз у него может не оказаться времени, которое он даёт ублюдкам для раскаяния и адских мучений за содеянные грехи. В этот раз всё может быть иначе. Чимин верит в это, нервно стуча по рулю, когда присланные файлы в сообщениях медленно загружаются. Он выворачивает на нужную улицу и надеется, что не ошибся. Потому что, оказавшись в здоровом уме и памяти в церкви, где проводилась поминальная служба, Чимин вспомнил незамеченную ранее деталь: маленькая кукла, которая пропала с места преступления. Она пропала дважды. Пак видел её среди цветов и подарков, положенных перед упокоенным ребёнком, а после поминальной службы она вновь пропала. Убийца забрал её. Больное сознание следователя в тот момент эту информацию не обработало, отложило, до тех пор, пока Чимин не сел пить чай, рассматривая церковь изнутри. Этого же мужчину он заметил, когда пересекался с офицерами, что вели поиски. Его же видел на записях с камер незадолго до убийства посещающего окраину города со стороны лесопилки. Все эти детали сложились в одну картину, и Чимину нужно лишь подтверждение, загружающееся данными об… убийце. Это он. Значит, другая группа тоже выехала на арест. Лишь бы успеть. Потому что помимо них, на убийцу ведётся охота и со стороны линчевателя. Чимин останавливается прямо на дороге, бросает автомобиль и проходит к частному дому, вынимая из кобуры пистолет. Проверяет магазин – пули на месте, снимает предохранитель и прислоняется спиной к стене рядом с дверью. Мелодия нажатого звонка раздаётся по ту сторону вместе с полицейской сиреной вдалеке, вынуждающей Чимина закатить глаза. Её точно включил младший офицер, не понимающий, что этим он буквально просит убийцу скорее скрыться, пока они не подъехали. Дверь открывает женщина, которой Чимин показывает удостоверение, проскальзывая в дом, и тихо проговаривает: — Ваш супруг в опасности, я должен его сопроводить… — Он вышел полчаса тому назад, — уверяет женщина. — Сказал, на встречу с кем-то. — Не уточнил, куда именно? — Нет. Чимин верит, звучит непричастно, поэтому он разворачивается и уходит, садясь в автомобиль и уезжая. Дом сейчас проверит спецгруппа, а место, куда убийца должен вернуться, это место убийства его жертвы. Полчаса достаточно, чтобы достигнуть лесопилки. Чимин достигает её за шесть минут с превышением скорости. Неяркое солнце пытается пробиться сквозь остатки тумана, расходящегося перед следователем, шагающим по грязи дороги к лесу. В округе тихо, даже пения птиц не слышно. Убийца точно сюда вернулся, это в его психологическом портрете, но проблема в том, что об этом знает не только следователь. Под ногами хлюпает тошнотворная мешанина, оставленная позапрошлым днём от съехавшихся сюда людей, и среди притоптанной пожухлой травы Чимин видит новые следы и отпечатки ткани одежды. Он опоздал.        Припарковываясь на стоянке, Чимин замечает сидящего в автомобиле напротив репортёра и точно не местного, потому что выпуск последних новостей уже прозвучал по радиоволне города, а значит, дела хуже, чем он предполагал, когда обходил лесопилку со слабой надеждой найти линчевателя с убийцей. Следы растворяются на поле, что вселяет надежду на то, что город они не покинули. Если сейчас унять свою гордость, то можно получить ещё один шанс на исправление того, что столичные заносчивые следователи тут устроили. Только, заходя в полицейский участок под звук затвора камеры репортёра, Чимин ловит мелькающую мысль, какую-то подозрительно беспокойную, что времени у них на самом деле предостаточно: жертву будут убивать долго. — Не может быть! — наигранно удивляется Чимин, находя всю команду в полицейском участке. — Вы оказались в заднице, как так? Добро пожаловать, я уступлю вам место и здесь. — Обойдёмся без этого… — Обошлись бы, если бы вы дали мне просто продолжить начатое! — огрызается Чимин, толкая плечом одного из группы и проходя к доске с картой и к подключённому монитору с камерами реального времени. — Не тратьте на камеры время, серийник знает все их положения. Вначале нам необходимо проверить крыши и открытые местности – он не прячет жертв. Что, вы даже дрон с собой не привезли? В этом их можно понять. Город маленький, группе предоставили это дело как провальное из-за следователя Пака, а не потому, что серийник оказывается грёбаным профессионалом и выследить его одному нереально. Чимин сам сюда послан не ловить преступника, а лишь установить факт наличия связи и серийных убийств, после чего он должен был вызвать подмогу. Всё осложнило убийство ребёнка. — Разделимся, — предлагает Чимин. — Ты отстранён… — Срать я хотел на отстранение, ты слышишь? Контроль упущен как с моей, так и с вашей стороны, нам нужны сейчас все ресурсы. Рювон, — рявкает Чимин, поворачиваясь к младшему офицеру, — здесь останешься, на камерах. Остальным советую поднять яйца с пола и пойти прочёсывать квадраты – у нас есть время, пока серийник будет до смерти пытать убийцу. Чимин забирает одну из раций, вторую вкладывает в ладонь Рювона, чтобы направлял их, и, накидывая капюшон толстовки, уходит. Солнце снова заволакивают тучи, съедают день и время. Пак игнорирует вопросы репортёра, садится в автомобиль и со свистом шин выезжает на дорогу, собираясь начать с тех мест, которые бы, как полицейский, вычеркнул бы в самом начале. Очевидные и уже известные. Чимину нужна всего лишь зацепка, слабый намёк или догадка, и он возьмёт след, вцепится и пойдёт по запаху крови. Так было всегда. Так будет и сейчас, когда город опускается в хмурые сумерки нависших туч и шум обыска.        Благо, звон в ушах от вентиляционных труб не позволяют отвлекаться от того, что пастырь обещал родителям убитой девочки. Того, что не дадут им следователи, суды и прокуроры, того, что никогда не пошлёт им господь. Возмездия. Очередное скулящее мычание вынуждает закатить глаза и пнуть по переломленным костям в ногах, ярко, до вспышек боли перед глазами, намекнуть заткнуться. Юнги с лёгким раздражением от проскальзывания перчаток по экрану, закрывает вкладки с камерами наблюдения и убирает телефон, разминая шею. Затаскивать это отродье на крышу оказалось слегка затруднительно из-за ограниченного времени и тяжёлой туши, от которой сильнее разболелась старая травма в ноге. Но она ничто в сравнении с тем, что люди испытывают от потери близких людей. Хруст от вывернутого в тыльной стороне ладони пальца не отражается ничем внутри, ни мурашками от вида неестественности, ни тошнотой от заглушенного ора разодранного воплями горла. Переломы костей не так болезненны, какими кажутся, Юнги знает. Это слишком лёгкая расплата. — Больше всего я ненавижу проводить поминальные службы, вникаешь в суть? Юнги присаживается перед связанным мужчиной, чьим-то соседом и мужем, чьим-то хорошим другом, и смотрит на этот гниющий кусок мяса, медленно истекающий кровью. Без ногтей и зубов, без цельных костей, но ещё слишком целый для пули. — Поминальные службы для детей, конченый ты ублюдок. То, что не прощается даже дьяволом. Он детей любит больше господа, ведь воспитывает из них такое же отродье, своё наследие. А никому не нравится чужое вмешательство в собственные планы. Дарованный благословением, обожаемый горожанами пастырь поджигает взятую в автомобиле следователя сигарету и раскуривает её, пробуя на вкус чужую тяжёлую жизнь. Он, возможно, не успеет извиниться перед Чимином за второе нераскрытое дело, которое оставит воспоминанием этим городом. Отстранение затянется, но так следователь сможет привести себя в порядок и добросовестно отдохнуть. Опустившись в собственные мысли, Юнги не замечает, как мужчина выплёвывает окровавленную грязную тряпку и задушено пытается вобрать в проткнутые собственными рёбрами лёгкие влажного воздуха на свои последние слова: — Сдалась тебе эта девка! Господи… Лучше бы молчал – избавление пришло бы быстрее. Даже шепелявость и бульканье крови не помешали разобрать гнусные слова. — Она моя дочь, больная ты тварь господняя. Пастырь любит этих детей, и он любим ими. Дети не виноваты в жестокости этого мира, они ещё слишком молоды, чтобы умирать, так не должно быть. Их легко ранить, задеть, испортить, трудно дать им ту поддержку, в которой они нуждаются, и Юнги пытался быть тем единственным взрослым, к которому можно было бы обратиться за помощью. Кажется, Чимин хотел узнать, как пастырю удаётся любить людей. Странно, с чего он взял, что Юнги их любит, если даже господь бросил их на произвол. Скуление от потушенной о щёку сигареты прерывается затолкнутым в рот кукольным платьем, которое убийца не смог оставить и забрал куклу после похорон в качестве трофея. В этом слабость всех ублюдков – они слишком гордятся тем, что делают. Юнги тоже. Он не оправдывает свои действия и осознанно нарушает законы, взяв на себя то, что не смогут совершить слабые пострадавшие и жертвы. — Можешь помолиться господу, но открою тебе свой пастырский секрет: он всё равно никогда не слушает, — Юнги глубже в горло заталкивает кукольное платье и дьяволом в чужую душу смотрит. — Срать он хотел на землю и на людей. Эти страдания не коснутся глубин бездушья убийц, не покажут, какую боль они причиняют жертвам, не позволят осознать, что они совершают. Юнги и не пытается. Он возвращает око за око и забирает их жалкие жизни. Наведённое дуло встречается с загнанным взглядом, не вызывающим ни жалости, ни сострадания, ничего из человеческого, чем годы назад был наделён Юнги. Лёгкое нажатие на спусковой крючок, приглушённый выстрел, последний вдох. Чьи-то мучения закончены, чьи-то всё ещё продолжаются, омрачённые серыми буднями, службами пастырства и убийствами во благо. Юнги поднимает блеснувшую при падении гильзу, забирая её с собой, и сбрасывает окурок сигареты с крыши на улицу. Ему пора покинуть этот славный город. — Брось оружие! — раздаётся за спиной, заставляя Юнги затаить дыхание. — Руки за голову и на землю! Голос у Чимина запыхавшийся, но сосредоточенный, он руку с пистолетом, направленным на него, держит ровно, непоколебимо. И всё-таки его отправили сюда одного, потому что он хороший следователь. Юнги ловит себя на мысли, что быть арестованным таким, как Чимин, не стыдно. Когда-нибудь, он бы сам ему сдался, но, к сожалению, не сейчас. Поэтому Юнги медленно оборачивается и направляет дуло на следователя, вынуждая его остановиться на другом конце крыши. Открыть стрельбу по полицейскому – это подписать себе пожизненное, если не смертный приговор со всем тем, что числится за серийным убийцей. Только это не пугает. Потому что Чимин делает первый предупреждающий холостой в небо, давая понять, что будет стрелять. «А я ему сразу в голову попал. Жалею до сих пор». Оба знают, что он не промахнётся. О руки начинают разбиваться капли дождя, так не вовремя заставшего Чимина с серийником на крыше. Видимость ещё больше исчезает за полосками воды, риски перестрелки значительно повышаются, потому что тот мужчина на противоположной стороне не намерен сдаваться. По спине прокатываются знакомые мурашки интуиции, Чимин намёков не понимает или не хочет этого делать, но человек напротив кажется ему знакомым, хотя его лицо закрыто капюшоном куртки и маской. Они точно виделись в этом городе. У них просто не остаётся другого выбора. И убийца стреляет. Пуля в стороне рикошетит о что-то железное, вынуждая Чимина открыть ответный огонь, сделать шаг и присесть за вентиляционной трубой. Вдох, он снова выглядывает из-за угла, но теряет мужчину, спрыгивающего с крыши на стоящие внизу мусорные баки. Чимин подбегает к краю, хватаясь за мокрый выступ, снова вытягивает руки, пытаясь прицелиться среди опустившейся вечерней темноты и ливня, но не успевает. Убийца скрывается за поворотом, снова не оставив за собой ни следа, или… Чимин подносит проскальзывающую по рукояти пистолета ладонь и видит на ней кровь. Он не промахнулся.        На протяжении сбора группы и начавшихся новых поисков Чимин чувствует, что он что-то упустил, помимо серийного убийцы. Это не оставляет его ни на минуту пройденных метров улиц, ни на секунды мыслей, что он уже знает личность разыскиваемого. Интуиция всегда ему подсказывала, но Чимин предпочитал её игнорировать рядом с ним. С Юнги. Будь то звук неровности его шага из-за травмы одной ноги или слов, которые не должны произносить пастыри, Пак сваливал эти знаки на предвзятость и желание поскорее закончить с делом. До сих пор, огибая очередной переулок, он хочет думать, что серийный убийца не обожаемый этим городом пастырь. Эти мысли вынуждают закатить глаза, вернуться к автомобилю и направиться в церковь. Как вариант, серийник мог бы спрятаться за дверьми господними и попросить убежище для всякой твари, ведь он подстрелен и ему срочно нужна помощь. Уже выученные улицы сокращают время приезда, Чимин выходит из автомобиля, бросая его заведённым, и перебегает дорожку, оказываясь под крышей неприветливой церкви. Двери открыты, в зале тишина и ни единого следа на полу. Ни мокрого от непогоды, ни кровавого от перестрелки, что отзывается внутри какой-то глупой надеждой. Чимин огибает комнаты и зал, заходит в кухню и не видит никаких изменений после последнего своего визита. Пастыря нет. И, только собираясь вернуться к работе, Пак останавливается напротив того самого ящика в кухонном гарнитуре, который последний раз открыл Юнги и ничего оттуда не взял. Хочется просто уйти, но предчувствие подталкивает вперёд, чтобы показать, что оно всё это время пыталось сказать. И Чимин открывает выдвижной ящик и видит лежащий среди столовых приборов пистолет. «Стало быть, братоубийство в этом городе оказалось слишком громким и привлекло внимание столицы?». Конечно, до этого пастырю удавалось прятаться, перемещаясь по маленьким городам, куда до этого ни разу не присылали никого из столицы. Об убийствах просто не успевали доходить слухи настолько далеко. «Могу лишь заверить, что тот, за кем ты приехал, исповедоваться не приходил», потому что Юнги не верит в господа и вершит возмездие за него. «Мне жаль». Что оказался серийным убийцей? Что ж, славно. Чимин ещё ни разу не хотел лечь под серийника, пора бы было это изменить. «— Ты точно пастырь?» «— Стараюсь им быть.» Юнги сдался ему уже тогда. — Дерьмо. Появившаяся сеть загрузила сообщения, разрывающие телефон следователя, догадка которого подтверждается присланным личным делом вовсе не пастыря и вовсе не Юнги. Военный прокурор Но Мунги, погибший при инциденте в армии десять лет назад. Всё это время Чимин видел на его шее не цепочку с крестом, а военный жетон. Вероятно, те самые убийцы без прошлого – военные преступники, которых он по сей день находит и вылавливает. Это даже не личная месть, а принципы: как прокурор, он не смог добиться полного наказания. И вершит возмездие, как несуществующий серийный убийца Мин Юнги. Чимин проводит по мокрым волосам, зачёсывая их назад, и вспоминает, что стрелял в того, кто позаботился о нём и остался рядом, когда он заболел. Какая-то часть совести твердит, что вся эта забота и те слова, отложившиеся в душе, всего лишь способ подобраться ближе к следователю и быть в курсе расследования. Другая напоминает о составленном психологическом портрете, далёком от психопата, потому что Юнги совершает эти убийства осознанно, целенаправленно и выборочно. Вопрос, что теперь делать, возникает, когда Чимин подъезжает к мотелю и направляется к своему номеру, потому что знает, что сейчас найдёт его там. У себя. Потому что, чёрт возьми, Юнги знает, как действуют полицейские, и понимает, что не станут искать преступника у следователя. По крайней мере первое время. Чимин тихо ступает по коридору, пытаясь понять, как ему следует поступить. Колебание ему не свойственно, приплетать личные чувства к делу тоже. Чимину много, чего из происходящего сейчас не свойственно, в особенности, когда входная дверь поддаётся простому надавливанию на неё и он видит на полу кровавые следы. Вернуться и позвать подмогу – долг следователя, остаться и задержать преступника – обязанность. А Чимин заходит внутрь, направляясь по следам к ванной, останавливается в проёме двери и видит его. Хороший выстрел, прямо в плечо правой руки. Юнги, с трудом стянувший одежду, стоит напротив зеркала, проспиртованным ножом разрезая отверстие от пули ещё больше, чтобы её достать, но не успевает, замечая чужое присутствие. У Чимина в опущенной руке пистолет и палец на спусковом крючке, у Юнги – нож и тот же пистолет с глушителем неподалёку. Проблема в том, что Юнги изначально не целился в следователя, когда следователь направленно целился в него. «Найди того, за кем приехал, и ты получишь ту правду, которую ищешь.» — Я уж было подумал, что меня, наконец, понимают, — усмехается Чимин, всё ещё не решая направить пистолет на Юнги во второй раз. — А это оказалась пара минут в интернете и полная информация на меня, моё детство и моё отстранение. — Я похож на хакера? — А ты думал, на пастыря? Всё вокруг в крови и неопределённости. Разговоры им сейчас не помогут, а если вызывать медиков, то приедет следственная группа, и тогда никакого разговора точно не будет. А Чимин хочет знать чёртову правду, заслуживает её. Поэтому он приближается, оставляя своё оружие по пути, знает, что может пожалеть о сделанном, но отнимает нож и заставляет взяться рукой за раковину, зафиксировав её положение. Чимин спятил. Совсем крышей поехал. Потому что приносит бутылку спиртного, моет руки, обливает ещё раз нож и взятые из своего автомобильного набора пассатижи, а после выливает из бутылки на руку и рану. Он перехватывает какой-то шприц, зажатый ранее зубами, и без осторожности вкалывает его рядом с раной, надеясь, что этого обезболивающего хватит на то, что сейчас будет происходить. Юнги даже не шипит. Боль притупилась временем и потерей крови, а судя по тому, что она идёт в небольшом количестве, кровеносных сосудов не задето, и это уже проще. — Ты делал это прежде? — интересуется Юнги, смотря в отражение зеркала, как Чимин оттягивает края рваной раны, пытаясь увидеть пулю. — Да, приходилось. В итоге он умер, но это неважно. Чимин останавливается, протирая тыльной стороной ладони глаза, и выдыхает, убирая подступившую кровь. — Всё равно он был осуждён на смертный приговор, — не вдаётся в подробности Пак. — Лучше зажми чего-нибудь зубами, потому что я вхожу. Пальцы Чимина побывали в самых разных местах, начиная от глоток трупов, чтобы вынуть застрявшие в разлагающейся плоти вещи, заканчивая различными отверстиями и не всегда принадлежащие людям. Залезать в живую плоть удалось лишь раз, и тогда они должны были сопроводить преступника, но что-то пошло не так, желающие отомстить смертнику нашли их, и Паку пришлось своими руками доставать из чужого бедра пулю. Тогда это было рискованно, потому что были задеты кровеносные сосуды, сейчас проще. Сейчас Чимин проталкивает в рану указательный палец, второй рукой прижимая ладонь Юнги к раковине, чтобы не соскочила, и ищет наощупь твёрдое тело пули в мягком тёплом месиве в надежде, что она не раскрошилась. Так как выстрел был в относительно близком расстоянии, пуля оказывается глубоко, у самой кости, возможно, есть трещина, вероятнее, перелом, но главное, что она там целая. Снова много крови, Чимин поливает плечо Юнги остатками из бутылки и берёт пассатижи, прося лишь об одном: — Только не теряй сознание, иначе рука дрогнет, и я могу случайно вынуть тебе кость. — Расслабься, — заверяет Юнги, облизывая пересохшие бледные губы, — я уже ничего не чувствую. Очередная ложь режет слух и волной боли, когда Чимин раздвигает рану и касается холодным железом голых мышц, проталкивая зубцы пассатижей внутрь. Его бы точно вырвало, если бы он что-нибудь пил перед этим. Копаться в живых людях ужаснее, чем в трупах. — Ты знал, что дьявол тоже носит на груди крест? — сквозь сжатые зубы и сдавленное мычание интересуется Юнги, будто нарочно отвлекая от скомканных мыслей. — Зачем? — Как трофей. Чимин бы усмехнулся, если бы не почувствовал упор столкновения с пулей и дрожь от напряжения в руке. Лишь бы зацепиться и вынуть, происходящее дальше уже не имеет значения, даже если они снова направят друг на друга стволы. Юнги тоже иногда носил поверх своего дурацкого платья крест, но вовсе не потому, что притворялся. Он носил его, чтобы господь увидел, в кого он превратил своих людей. Чимин боковым зрением замечает на груди Юнги военный жетон со своим настоящим именем, где-то под ним старые шрамы, записанные в отчёте, как гибель при инциденте. Общественность точно встала бы на его сторону. Репортёры накопали бы о тех десяти годах, которые бывший военный прокурор прожил как пастырь, дающий людям надежду и несущий добро, искренне любивший город и его детей, как своих. Бо́льшая половина присяжных не останется равнодушной, узнав, каких уродов убивал пастырь. Ему дадут какие-то несколько лет, и проблема в том, что Юнги не остановится, потому что в его списке ещё остались должники. Изнуряюще медленно Чимин всё же достаёт пулю, точно повредив канал раны сильнее, но не настолько, чтобы не выдохнуть. Металлический лязг о раковину привлекает расфокусированное внимание Юнги, который опускает взгляд и чувствует, как тяжелеют веки. Почти ничего не чувствует. Из него и не такое доставали. — У тебя какая группа крови? — спрашивает Чимин, доставая свой любимый кожный степлер и собираясь зафиксировать края раны до оказания следующей более профессиональной помощи. — Или мне опять обратиться к базе данных? Если откровенно, я бы хотел услышать всю правду от тебя… Щелчок первого крепления – единственное, что Чимин слышит в тишине перед тем, как едва не упустить преступника из своих рук, потому что Юнги, наконец, теряет сознание.

༒︎

— Выглядите истощённым, — замечает младший офицер Рювон, встречаясь со следователем в магазине в поздний утренний час. — Отстранение никого не красит, — отвечает Чимин, нагружая свою корзину бутылками питьевой воды. — Удалось взять кровь на анализ? — Да, с трудом, почти всё смыло. Результаты должны прийти в ближайшее время, — делится офицер, уставший от ночной работы. — Из других улик ничего не обнаружили, но хотя бы одного убийцу… поймали. Нашли на крыше здания убитым сбежавшим серийником, да. Чья личность вот-вот будет установлена, и город ужаснётся, когда узнает, что зверские убийства принадлежат их обожаемому пастырю. Переживут, Чимин по своему опыту знает. — Придут результаты, дай мне знать, — просит Пак, похлопывая офицера по плечу. Чужая дурацкая привычка. Когда только успела прижиться? Когда только Чимин успел затолкать поглубже свои долг и совесть и принять решение скрывать серийного убийцу у себя? Его не волнует ответ на этот вопрос на протяжении всего пути возвращения, на это есть свои оправдания. Вроде, он не знал, что серийный убийца – пастырь, или он не скрывает у себя преступника, а просто сообщит об этом позже. Захлопывая вновь отремонтированную дверь мотеля, Чимин достаёт из шуршащего пакета бутылку и выбрасывает крышку к небольшой стопке таких же пластиковых, начиная опустошать содержимое, пока не выходит из коридора и не видит его. Слабое подобие пастыря сейчас пытается открыть замок наручников иглой от поставленной самодельной капельницы. — Очнулся, — подмечает Чимин, поднимая из пакета запечатанную бутылку воды и оставляя её перед свободной рукой Юнги. — Я поделился с тобой кровью. Надеюсь, господь не против переливания, иначе ты крупно согрешил. Чимин отбирает иглу, прерывая чужие недолгие старания, и снова вставляет её в катетер для завершения вливания смеси витаминов, которые следователь позаимствовал в местной больнице. Пришлось импровизировать и имитировать истощение, которое относительно является полуправдой. Благо у него не было обязанностей, ведь начальство отстранило его окончательно ещё вчера из-за упущенного серийника. — Этот ублюдок сам не может определиться со своими запретами, — выдыхает Юнги, открывая бутылку и устраиваясь у изголовья постели удобнее. Чимин падает в кресло напротив, рядом со столом, на котором лежат заряженный пистолет и антибиотики, опустошает бутылку и всё ещё не чувствует опасности. На крыше Юнги не пытался его убить, а намеренно выстрелил в сторону, лишь для отвлечения внимания и собственного побега. Прежде не пытался навести следователя на ложный след, не использовал личную информацию против него. Юнги действительно было жаль разочаровывать Чимина правдой, которая должна была всплыть. — Почему ты называешь господа ублюдком? — запоздало интересуется Чимин. — Он сам сказал, что создал нас по образу и подобию своему. А люди в этом мире – сплошные ублюдки. — Как плечо? — любезно спешивает Пак, выступая временным лечащим врачом серийного убийцы. — Рука двигается, значит не перелом. — Нихрена не чувствую. — Скоро отойдёт действие капельницы с морфином и почувствуешь. — В полиции теперь проходят курсы медицинской помощи? — Когда ты работаешь без напарника и шляешься в образе бездомного под прикрытием, есть риск оказаться заколотым ножом. Хочешь не хочешь, всё равно научишься штопать себя и вставлять иглу. — Ради чего ты так рискуешь? — А ты? Они оба слишком долго работали на износ и сейчас могут себе позволить исключения, откровенность и временное отстранение от собственной работы. Чимин, мягко говоря, задолбался жить правилами и законами, которые в этом обществе не работают. Какой толк от следственных органов и судебной системы, если в конечном итоге ублюдков выпускают обратно на свободу? Какой толк от веры и упования на господа, если тот бесследно исчез и оставил людей на произвол? — Я устал собирать доказательства и выбивать сроки для тех, кто всё равно не изменится или откупится, — признаётся Юнги. — Помнить всё то, что они натворили, а потом слышать по новостям, что их выпускают досрочно. Я был общественным прокурором, ушёл в военную прокуратуру, но нигде ничего не меняется. Ты исполняешь гражданский долг, добиваешься справедливости, а потом она добивает тебя в паре сантиметров от сердца. — Кто стрелял? — Свои. Чимин видел шрам, успел сопоставить факт инцидента и исчезновения военного прокурора Но Мунги. Последняя капля влетела прямо в его грудь предательством, и бывший прокурор шагнул, перейдя на сторону тех, кого сам сажал за решётку. — И ради чего я рисковал, когда был прокурором? То, что совершает Юнги, нельзя полностью назвать преступлением, как нельзя оправдать положительными мотивами. У него нет общепринятого чёткого нравственного ориентира, только свой, личный: жизнь за жизнь. Сейчас ему есть ради чего рисковать. — Это всё ещё преступления, — напоминает Чимин, скорее всего, себе. — Это закрытые дела с окончательной точкой, а не вероятностью, что придётся открывать архивы и возобновлять дело бывшего убийцы. — Это вся жизнь в бегах и поддельных документах. — Это спокойный сон, потому что никто не приставит тебе ствол к виску за то, что посадил его или дал против него показания. Спокойный сон близких жертв, которые не вернут своих мужей, жён, родителей, детей, но хотя бы будут знать, что убийца гниёт в земле без возможности сократить срок. Чимин замолкает, потому что Юнги во всех аспектах прав. С человеческой точки зрения нет ничего лучше, чем возмездие с точкой невозврата. С моральной – ты сам превращаешься в убийцу. Благими намерениями ему вымощена дорога в ад. — Почему пастырь? — задаёт последний вопрос Чимин. — Чтобы оставаться человеком. Находясь среди обычных искренних людей, Юнги поддерживает в себе то, что отвечает за человечность, и пытается их любить. Он любит неспешные беседы и праздники, любит молитвенные песни и быть рядом, не позволяя другим чувствовать одиночество. Юнги видит в детях смысл человеческой жизни и пытается его не упустить, надевая на себя маску пастыря и пряча свои окровавленные возмездием руки. В отсутствие господа Юнги делает всю работу за него. — А ты? Ради чего рискуешь ты? — Мне просто повезло, — пожимает плечами Чимин, поднимаясь с кресла. — У меня нет смысла жизни. Я живу и делаю это просто потому, что могу. Скрывать того, кто избавляет мир от ублюдков, тоже может. Закрыть глаза, отвернуться, выставить побег серийника как собственную ошибку. Законы их не поймут. Вопреки своим словам, Чимин приближается к постели и опирается одним коленом на край, поворачивая маленький ключ и разъединяя кольцо наручников. Он знает, несмотря на перенесённое ранение и потерю крови, к полудню пройдёт головокружение, а к вечеру Юнги хватит сил на сопротивление и побег. — Пойду сделаю вид, что мне не всё равно на сбежавшего серийника, — поясняет Чимин свои нехарактерные для следователя действия. — Твою личность раскроют через час-другой, так что не советую пытаться уйти в ближайшее время. И для уточнения: я тебя не отпускаю. Встречу ещё раз – засажу на пожизненное. — Совесть мучать не будет? — уточняет Юнги, протирая освобождённое запястье. — Нет. — Ты всадил в меня пулю. — Мне не жаль. Я бы повторил. Чимин забирает джинсовую куртку, ключи от автомобиля и энергетик, спешно покидая номер, лишь бы не передумать. За эту ложь плата небольшая – три месяца отстранения. Если не узнают подробностей, на этом всё и закончится. Минимальные убытки. Подъезжая к полицейскому участку, Чимин вспоминает, что забыл спросить о шинах. Этот безответный вопрос заставит его пожалеть. Но сейчас он хлопает дверью автомобиля и прислоняется к нему, поджигая сигарету и втягивая отрезвляющий дым. Усмехается, запрокидывая голову к мелкой сыпи капель, глухо втягивает и облокачивается локтями на крышу. Он только что отпустил серийного убийцу. Жизнь можно смело разделить на «до» и «после», но подумать над этим дома, в квартире, с кошкой под рок, запивая его чаем. А сейчас Пак входит в здание, пропускает напоминания о том, что его временно лишили полномочий, и появляется в тот момент, когда приходят результаты, в которые трудно поверить местным офицерам, потому что на экране они видят своего пастыря. Повышение ждёт сегодня только переночевавший в своём автомобиле репортёр. — Это же… — не верит своим глазам младший офицер Рювон, — пастырь Мин… — Пастырь? — раздаётся позади голос женщины, вынуждающий всех присутствующих обернуться. — Пастырь сделал это с убийцей моей дочери? Присутствие Чимина на фоне осознания возникшей проблемы уже не кажется чем-то важным. Ведущий следователь срочно посылает всех в церковь, связывается с патрульными на выездах из города и рассылает всем данные бывшего прокурора, объявляя того в розыск. Взгляд на Чимина падает беззвучным предупреждением, что с ним разберутся позже и выяснят, как это следователь убойного отдела, который большую часть времени провёл в компании пастыря, не смог заметить в нём серийного убийцу. На наличие ведения двойной игры тоже проверят и будут донимать его в столице последующую неделю, но это всё потом. А сейчас его приглашают проехать вместе в церковь, откуда Пак посылал и получал всю информацию. — Подождите, следователь, — женщина останавливает Чимина, заставляя его обернуться. — Если найдут пастыря… позвольте с ним увидеться. — Зачем? — Поблагодарить. «Знаешь, что сейчас хотят родители десятилетней задушенной девочки? Не правосудия, не соболезнований и не команды экспертов, которые исполосуют их и без того измученное дитя ради улик. Они хотят возмездия.» Пастырь им это дал. И для людей это не выглядит преступлением. Поездка и обыск церкви открывает маленькому городу истинную сущность их пастыря, в чьём подвале обнаруживают мониторы с подключёнными камерами слежения, оружие и поддельные документы. Граждан призывают оказать содействие и помочь в поиске серийного убийцы, на что большинство не отвечает взаимностью. Чимин, наблюдающий за этим со стороны, видит, как эти люди, говорившие о пастыре с искренним обожанием, не желают искать его. «И что с того, что пастырь убил подонка, задушившего ребёнка? Он заслуживал смерти». А пастырь, любящий этот город, как свой, заслуживает прощения или хотя бы смягчения приговора. Ещё лучше не позволять этой сентиментальности или человечности проникать в разум следователя, который должен за любое убийство привлекать к ответственности, вне зависимости от мотива. Чимин не может, не в этот раз. То ли из-за схожести взглядов, то ли из-за понимания, то ли из-за маски пастыря, но он не видит в Юнги такого же преступника, как всех тех, кого ловил прежде. Свалив всё на переутомление, Чимин предупреждает, что покидать город не собирается, пока не найдут серийника, желает очередной бессонной ночи поисков и уходит. Сейчас он вернётся в мотель, подчистит следы пребывания в его номере Юнги и забьёт на происходящее. Если в этом городе есть доставка, закажет что-нибудь и завалится спать. Как и всегда. Только составленные планы нарушаются треском от бутылки, на которую наступает Чимин, и встретившим его взглядом разыскиваемого преступника. Юнги любовно очищает от своей крови пистолет и, кажется, не собирается оставлять следователя в желаемом одиночестве. — Какого чёрта ты всё ещё здесь? — без особого любопытства спрашивает Чимин, бросая свою влажную одежду на стул и замечая пустые коробки китайской кухни. — Заказывал еду? В курсе, что ты как бы в розыске? — Доставщик меня предупредил. Чимину должно быть плевать, почему преступник всё ещё здесь, плевать, чего он ждёт или добивается. Он обязан немедленно арестовать его и передать ведущей расследование группе, но вместо этого разворачивается и уходит в ванную, потому что заколебался. Его отстранили, он не собирается больше ничего делать. На этой мысли принятого решения Чимин включает воду и встаёт под струи, предоставляя второй шанс на побег. Снова забыл спросить про шины. Чёртова незаконченность, когда-нибудь она следователя убьёт. Простояв несколько минут под водой, сполоснувшись и выключив душ, Чимин надеется, что услышит тишину, но вместо этого улавливает неспешные шаги. Ещё не сбежал, как наивно. Забрался в душу, навёл там порядок своим чёртовым пониманием и думает, что ему спустят всё с рук? Растерев волосы полотенцем и натянув более-менее чистые джинсы, Чимин выходит из ванной, игнорируя присутствие серийника в своём номере, и достаёт из холодильника сок, большими глотками опустошая бутылку. К чёрту всё. И всех. — Мать той девочки, — внезапно вспоминает Чимин, — просила передать благодарность. Половина города тебя выгораживает и даже, если увидят, не сдаст. Так что можешь проваливать. — Ты же тоже считаешь, что они заслужили это, — Юнги взглядом следует за Чимином, падающим на край постели. — Ты не видишь во мне убийцу, потому что я на них не похож. Не видел с нашего знакомства, может, догадывался, но не признавал. Потому что в тебе тоже это есть – желание свернуть ублюдкам шею, а не надевать на них наручники. — Заканчивай манипулировать мной. — Я всегда был честен с тобой. — Сними с себя эту идиотскую маску пастыря, ты на него не похож. И Юнги снимает, молча, одним рывком вперёд и целенаправленно в губы, целует сразу топко и глубоко. Коротко выдыхает и сводит брови, когда капли цитрусового сока с губ Чимина попадают в трещинки на своих, но всё равно обхватывает ладонями скулы и подаётся вперёд, облизывая нижнюю и после посасывая её. Показывает себя настоящего, без масок и моралей. Чимин не успевает опомниться, да и не хочет, потому что сам тянет руки к своей же хлопковой рубашке, которую позаимствовал Юнги, и сжимает ткань рукавов, не решаясь оттолкнуть. Отпускает, тянется к пояснице, комкая низ рубашки, и запускает руки под неё. Торопливо и несдержанно, потому что Чимин всегда спит с кем-то после дела и давно хотел Юнги, который тянет левую ладонь к влажным волосам, путаясь в них, и оттягивает назад, заставляет упасть спиной на постель. Секундный взгляд в глаза закручивает тугие узлы в паху, пока мурашки прощупывают всё напрягшееся тело. Чимина откровенно ведёт, когда под их тяжестью проминается матрас, а Юнги нависает над ним, медленно опускаясь на локти и снова припадая к губам, на этот раз не так резко, будто с наслаждением. Чимин готов поклясться, что его целуют с восторгом. То, как его губы обволакивают, прикусывают и оттягивают, не сравнится с той страстью наспех, которую он испытывал прежде. Чимин ведёт пальцами по позвоночнику, к острым лопаткам, впивается короткими ногтями и ведёт вниз по напрягающимся мышцам. Ощущает, как Юнги скользит ладонью по обнажённой коже живота, заводит назад и забирается под узкие джинсы, в поцелуе усмехаясь на отсутствие белья. Чимин скажет, после душа он планировал лечь спать, Юнги поправит – лечь под него. С обласканных губ слетает томительно-низкий стон, когда Юнги сжимает ягодицу и притягивает к себе, сталкивая их стоящими членами, болезненно трущимися о лишнюю ткань между ними. Хочется разгладить складку между бровей Чимина, в нетерпении громко сглатывающего и тянущегося руками к ширинкам. Расстелить его на этой простыни тоже хочется, брать его медленно, грубо, у стены, на полу. Обоюдное желание, столкнувшееся лицом к лицу с моралью и принципами. — Неужели, — выдыхает в губы Юнги, чуть отстраняясь, чтобы застать реакцию, когда он достаточно легко проникает в него пальцем, — когда только успел себя растянуть? — Сперма думать мешает, не знал? Чимину хочется стереть эту самодовольную улыбку с лица Юнги, потому что на собственном уже расцвёл удушающий румянец и переводить дыхание становится затруднительно. — Хочешь сказать, — уточняет Юнги, наклоняясь и задевая губами мочку уха, — ты кончаешь от пальцев? — Можешь проверить. Ладони, расправляющиеся с чужой ширинкой, потряхивает от желания, Чимину уже хочется взять член в руки, но от него отдаляются, отходят, жадно наслаждаясь брошенным голодным взглядом. Юнги одной рукой расстёгивает пуговицы на своей рубашке, другой тянется до смазки на столе, которую нашёл несколько часов назад случайно. Осознание, что следователь проявлял не только деловой интерес, пришло поздно, но не слишком, чтобы не ответить ему. Чимин упирается ногами на деревянный каркас, не отводя взгляда, поднимает бёдра так, что член топорщится в тесном пространстве узких джинсов, а потом тянет за кромку и прокатывает ткань по подрагивающим бёдрам. Красиво. Сочащийся член блестит на свету жёлтого торшера, который заслоняет собой Юнги, выдавливающий смазку на пальцы, пока Чимин заканчивает то, что начал, и стягивает его джинсы, обжигаясь горячей кожи. Тянется рукой, обхватывает член, нарочно медленно ведёт по длине вниз, подхватывая яички и сжимая их до шумного выдоха. Юнги уверен, если бы время и силы располагали на что-то большее, Чимин не ограничивался бы этими дразнящими ласками. Юнги прикрывает глаза и бросает тюбик смазки рядом, подхватывает Чимина за бедро и отводит в сторону, беспрепятственно проталкивая сразу два пальца под шипение и метнувшийся взгляд. Представить только, что следователь, запутавшийся в собственных бессвязных мыслях, так же ублажал себя пальцами и растягивал тугие стеночки, представляя его, и можно сойти с ума от желания воплотить эти мечты. Какими бы они ни были, Юнги их уже воплощает. Ритмично двигается внутри, снова опираясь на одну руку, и поддаётся, когда Чимин вгрызается в губы и проталкивает язык, вылизывая его изнутри. Будто это правда то, чего он желает больше всего. Трогать, касаться, чувствовать. Втягивать его язык в себя, тереться об него, плотнее прижиматься, нарочно, будто им этого не позволено. За пределами сознания они вынуждены следовать правилам, но это перестаёт иметь значение на фоне того, как Чимин насаживается на пальцы с хлюпающей смазкой и глухим мычанием. Как он, раскрываясь, полностью отдаётся ощущениям, с жадностью глотает воздух и подставляется осыпающим его шею поцелуям. Самозабвенно тихо стонет, без напыщенной пошлости, просто показывает, как ему сейчас чертовски хорошо, и почти сам доводит себя. Закусывает губу, сводит брови, прогибается красиво и изливается. — Господи… — через всхлип проговаривает Чимин, подрагивая от удушливой волны оргазма, и покрывается мурашками, когда Юнги мягко убирает ладонью прилипшие волосы с лица и шепчет в губы: — Я уже здесь. От этой хрипотцы в его спокойном низком голосе хочется раствориться. В руках, на простынях, на час, день… жизнь? Чимин сбито дышит, смаргивая пелену, медленно приходит в чувства и начинает ощущать горящий след на шее. Улика, от которой ему не избавиться. Ему вообще не избавиться от того, что происходит сейчас, здесь, в грёбаном несуществующим на электронных картах городе. — Тебе говорили, что ты очаровательный? — замечает Юнги, проводя ладонью в смазке по своему члену. — Постоянно, — язвит Чимин, закатывая глаза. И тут же цепляется за плечи, когда его притягивают за талию рывком на себя и к самому краю постели. К бездне, он бы сказал. — А говорили, что тебя хочется не иметь, а ублажать? Таких, как Чимин, хочется лишь иметь. Он ни за чем другим не приходит, когда ищет себе партнёра на ночь. Минимум – хороший секс, полная отдача, чтобы из него выбили функцию думать, составлять портрет и вспоминать найденные трупы. Максимум – покурить вместе после, обменяться любезностями о дерьме на работе и разойтись без номеров. Чимин по профессии не должен иметь постоянного партнёра или кого-то ближе. Юнги по выбранному жизненному пути не имеет права сближаться с кем-то. Они друг у друга очередные переменные с небольшим исключением. — Приму, как комплимент, — беззастенчиво хмыкает Чимин, раздвигая ноги. — Принимай. Чимин слегка вздрагивает, когда подаются бёдрами и проникают в него головкой, делает глубокие, прерывистые вдохи от постепенных раскачивающихся движений в себе, пока Юнги не опирается на руку и не входит полностью. Несколько секунд, чтобы перевести дыхание, унять дрожь в мышцах и задать новый темп. Нетерпеливый, резкий, характерный для обоих. Шлепки тел смачно отражаются в стенах мотеля, мешаясь со слабым скрипом постели и стонами удовольствия, через которые Чимин пытается не потерять связь с реальностью. Он невесомо пропускает через пальцы запутанные волосы Юнги, ногтями по затылку проводит, изредка пересекаясь взглядами, чтобы увидеть в них то же, что чувствует он сам. Полная отзывчивость, разделённое упоение, безрассудство. Юнги его поднимает на лопатки, придерживая за бёдра, и снова толкается, пока Чимин, опьянённый этим безумием, оттягивает вверх свою напряжённую мошонку, чтобы показать, как его член полностью входит в него. Блаженно. Чимин блаженно сжимается вокруг него, подаётся навстречу, прогибается в спине и дрожит в руках. Пулевое даёт о себе знать резкой болью в плече, так контрастно граничащее с узостью, обволакивающей член, влажностью, выступившей на спине, висках и шее, и болезненно-сладкой судорогой в паху. Юнги рвано выдыхает, опускаясь и утыкаясь лбом в плечо Чимина, на котором расцветает очередной укус, и делает ещё пару ленивых толчков прежде, чем вполголоса произнести: — Поворачивайся. Из лёгких выбивают последний воздух, потому что Чимин не чувствует своих ватных ног, он почти на грани, но слезает с члена, ощущая неприятную пустоту, и поворачивается, упираясь коленями в матрас. Ему плевать на положение и собственную покорность, они здесь для удовольствия. А коленно-локтевая всегда была для него слабостью, фееричной позой, в которой его брали в свои руки и не осторожничали. Давали ему то, чего он хотел. И чувствует губы на изгибе позвоночника, аккуратно ложащиеся на талию ладони и заверяющий шёпот: — Ты благословение, Чимин. Для этого мира, наверное. Просто потому, что выбрал лучший из возможных жизненных путей и не сворачивает с него, как это сделал Юнги. Такие люди – благословение. Обдаёт жаром от выдоха, исчезающего с кожи, когда от него отстраняются и близятся бёдрами, проводя пальцами по промежности прежде, чем раздвинуть ягодицы и податься вперёд, входя сразу во всю длину. Чимин жмурится, утыкаясь лбом в смятое одеяло, сам виляет задницей и насаживается, чтобы никакого пространства между ними не оставалось. Чертовски голодный и податливый. Течёт на грани второго оргазма, но рукой к своему члену не тянется, позволяет довести, натягивать себя, впиваться пальцами до розовых следов. Его просто хочется, без возвышенного смысла. Вот так ставить на колени и брать размеренно, растягивать долго, целовать шумно. На губах всё ещё его дурманящий цитрусовый вкус, Юнги их облизывает и безостановочно вбивается, ощущая переходящую грань. Чимин крупно дрожит и стонет в одеяло, громко и низко от переполняющего его кайфа, от продолжающихся в него толчков, потряхивающих и не позволяющих распластаться на постели. Юнги его удерживает, насаживает на себя, мелко и часто толкаясь, чтобы выжать все силы и обильно кончить с утробным почти рыком. Так ярко ощутить каждой клеточкой пульсацию и дрожь: свою и его. Юнги закрывает глаза, толкаясь напоследок и прижимаясь телом, чтобы они запомнили тепло друг друга, а после отстраняется, наблюдая, как вытекает белёсая жидкость из раскрасневшейся дырочки. Так же течёт по неснятой рубашке из пулевого, где разошлись временно наложенные степлером швы. На фоне эйфории Юнги боли не чувствует, лишь ложится рядом с разомлевшим следователем и не ощущает себя. Секса после потери и переливания крови у них ещё не было, и это оказалось слишком изнуряющим для того, чтобы пойти сейчас в душ. Чимин шумно выдыхает, закрывает глаза и закидывает руку за голову, унимая своё сходящее с ума вслед за ним сердце и наслаждаясь лучшими минутами. Когда сил больше ни на что не хватает, приятная усталость разливается по телу остатками яркого оргазма и не надо подниматься, одеваться в душную одежду и возвращаться в квартиру. Редкие минуты спокойной жизни, которой у них никогда не было и не будет. — Чимин… — Скажешь что-то типа «мне было с тобой хорошо», и я буду целиться уже не в плечо. Юнги наклоняет голову и смотрит на профиль Чимина, осознавая, что тогда, на крыше, он уже подозревал его, поэтому стрелял, чтобы только задеть. Задел что-то глубже. Юнги думает, они бы могли сойтись на самых странных условиях, и оба изменили бы себе и своим принципам, но не мир. Этот мир по-прежнему остаётся несправедливым.        Противная мелодия входящего вызова рефлекторно вырывает из сна, не глядя заставляет принять звонок и услышать от начальства добро на возвращение следователя в столицу. Смысл доходит не сразу, но как только Чимин поднимает веки и видит перед собой смятую постель. Пустую. Чимин поднимается на руках, резко оборачиваясь, и делает безнадёжную попытку подняться, оказываясь рывком притянутый назад. Он падает обратно на подушки и поднимает руку, которую крепко держит одно кольцо наручников, прикованных вторым к батарее у изголовья постели. — Сукин ты сын, Юнги. Ключа поблизости, конечно, не оказывается, и находится он на столе, до куда Чимин сам не достанет. Выигрывает время, тварь господняя. Смирившись с положением дел, Пак дотягивается до бутылки воды и замечает падающий лист, вырванный из его блокнота. Записки после секса ему ещё не оставляли. Чимин надеется, что там адрес, куда он может приехать и арестовать псевдо-пастыря, но видит ровно начертанные буквы целой пары предложений и закатывает глаза. «Доброе утро, благословение. Моё плечо в порядке. Я взял твой автомобиль – объявишь в угон, и тебе пригонят его через неделю. Оставлю в багажнике подарок в качестве выплаченной аренды.» Желание заняться розыском самостоятельно растёт с каждым прочитанным словом, потому что ещё никто не осмеливался угнать у следователя тачку. Но последние строки смягчают пыл, расправляют хмурую складку на лбу и звучат его голосом: «Спасибо за то, что понял. Мне тоже этого не хватало.» Чимин сжимает в ладони записку и запрокидывает голову, пялясь в потолок. Это дело он не забудет никогда. Его находит к позднему утру горничная, и Чимин застревает в этом городе за неимением своего угнанного транспорта. Сообщает об этом следователю и выслушивает что-то о собственной некомпетентности, позволившей серийному убийце угнать автомобиль и скрыться. Пока группа собирает свои вещи и рассылает предупреждения на ближайшие посты и участки, Пак заходит в кафе и вместо мужчины находит женщину, которая сообщает, что является здесь единственной хозяйкой. «Трудно без напарника», — сказал Юнги, кажется, имея своего напарника в лице бывшего временного работника кафе. Позже Чимин пробивает второго по базе данных и находит военного в отставке, пропавшего так же десять лет назад. Он должен доложить о сообщнике, но вместо этого закрывает ноутбук и забирает с пастырской кухни пачки чая, покидая закрытую церковь. Через неделю к убойному отделу в Сеуле пригоняют угнанный автомобиль, и Чимин находит в багажнике нескромную арендную плату в виде разыскиваемого преступника, который залёг на дно год назад после череды убийств. Повышения не дали, но отстранение сократили. Теперь в кабинете следователя Пака помимо новых открытых дел висит одно старое, с фотографией бывшего прокурора и короткой пометкой «пастырь Мин».

༒︎

Неспешный утренний чай на террасе кафе по-своему приятный и насыщенный непредсказуемым днём. Его вкус, оказывается, бывает разным, потому что сейчас, в одиночестве, Юнги ощущает его менее насыщенно, чем в компании следователя год назад. Города всё ещё сменяют друг друга, люди, полицейские, следователи. Юнги к этому привык за последние годы, но только недавно начал сравнивать. Болезненно преследующее чувство. Очередной глоток приятно растекается теплом по согретому сентябрьским солнцем телу, за окнами, внутри кафе, напарник устраивается на очередную временную подработку, потому что им вновь придётся задержаться в новом городе на пару месяцев. Боковым взглядом Юнги замечает чьё-то присутствие, но игнорирует его до тех пор, пока не слышит: — Доброе утро, благословение. Напротив на стул падает Чимин, присуще себе обворожительно улыбается и бросает на стол ключи от автомобиля и банку газировки, позволяя себе наглость забрать чашку и сделать несколько крупных глотков. Он светится. Красиво переливается матовая бледная из-за очередного недосыпа кожа, поблёскивают уложенные волосы, отросшие до плеч всё той же джинсовки, и глаза. В глазах искрится долгожданная утолённая жажда встречи. — Как на меня вышел? — любопытствует Юнги, непроизвольно впуская в свой голос старый пастырский тон. — Я тебя не терял, — признаётся Чимин, находя сообщника по ту сторону стены кафе. — Отследил по заказам твоего любимого чая, видел, куда ты перемещаешься. Но не волнуйся, твоё дело не в приоритете, у нас и без тебя завал. Я, вообще-то, тут по делу, проездом, у меня всего десять минут. Пожалуйста, не привлекай внимания, я не хочу после дела переться сюда и ловить тебя. Юнги улыбается, складывая ладони, и не может этого пообещать. Но постарается. — Сколько тебе осталось? — Чимин сбрасывает очередной вызов, явно торопясь, но желая получить ответ, о котором думал целый год. — Последние двое, и я вернусь в Сеул. — Нагружать меня новыми делами? — Я сдамся. Чимин не верит, интуиция чувствует подвох, глаза не видят в отражениях чужих лжи. Это не может закончиться так просто, не для пастыря. — Мне надо в тюрьму, достать одного ублюдка, — заканчивает Юнги, растягивая улыбку. Теперь всё в порядке. Он всё ещё на пути к дороге в ад. — На чай заедешь? — интересуется Юнги, задерживая собравшегося возвращаться следователя. — Пригласи на секс, — бросает Чимин, задвигая за собой стул и забирая ключи от автомобиля и банку газировки. — Приглашаю. — Приеду. Юнги прикрывает глаза, подставляя лицо ласкающему ветру, и делает глубокий вдох, наслаждаясь прекрасным утром. Придётся задержаться здесь чуть подольше. — Пастырь Мин, нам пора, — приглашает двинуться в путь напарник. Юнги поворачивается к другой улице, провожая взглядом садящегося в автомобиль следователя, и поднимается, расправляя свою одежду. Их ждут благие намерения.