fuyant le mariage

«Тёплый ветер раздувает его яркие волосы в разные стороны. Локоны попадают на лицо, закрывая глаза и он жмурится сильнее, делая губы бантиком и со страха вцепляясь маленькими ладошками в массивную ветку дерева, на которой он и сидит. Но секунду спустя, когда ветер успокаивается и волосы опадают вихрем, Серёжа смеётся, раскрыв глаза и смотрит вниз. — Высоко...— тянет он заворожённо и сглатывает, улыбаясь менее уверенно, но довольно и счастливо, словно выполнил какую-то важную задачу в своей жизни. — Не бойся! — радостно кричит кто-то внизу и машет руками, привлекая его внимание. Серёжа опускает голову, однако перед глазами лишь размытый, будто размазанный пятнами образ чётко из которого видна лишь добрая и ласковая вроде как улыбка. От этой улыбки хочется улыбаться ещё шире и веселей — Я тебя поймаю, прыгай! Серёжа, раздумывая с пару секунд, кивает доверчиво и по детски вздыхает. — Ага, сейчас, — после чего всё же пересилив детский страх отрывает руки от ветки и раскрывает их в стороны свободно, махая ими будто крылья у птиц. Он хихикает, закрыв глаза и гаркает, притворяясь вороной. — Не упади только, птичка! — смеясь кричит голос снизу и Серёжа улыбается вновь, вытягиваясь всём телом к тёплому и мягкому будто летнему солнцу, высвечивая веснушки на своём белом, как фарфор, лице.» Серёжа стоит перед широким и длинным зеркалом, придирчиво рассматривая себя со всех сторон. Яркое солнце из окон подсвечивает его будто; короткие волосы, в которые вплетены драгоценные камни, в свете переливаются золотом. Близь него по комнате, охая и причитая снуют бабки-сваты и пару юных, ещё моложе его самого, омежек из дома князя. Обступили так, что и вздохнуть и голову повернуть лишний раз не дают: приехали, только солнце взошло, сами баню растопили, ибо «не велено омеге самому себе баню топить», вымыли тоже сами, маслами пахучими кожу обмазали, травы какие-то дали выпить и стали «оплакивать» его переход в чужой дом — всё то традицией старой оказалось, и странно, что князь на этом настоял... Но теперь вот стали наряжать в привезённые ими же одежды. А обряжают его в массивное платье, всё в рюшах и белое, будто снег и мягкое как облачко. Вот уж затягивают тугой корсет, расшитый золотом, тянут так сильно, что голова кружится начинает, но он терпит и лишь сильнее стискивает зубы. Дорогое всё это явно... Уж не поскупился на его одежды суженый, только двигаться во всём этом великолепии сложно и страшно что-то ненароком порвать... Серёже не по себе и стыдно до алых щёк: что за традиция на свадьбу обряжаться и ходить, будто «баба на самоваре»? Древняя уж больно и дикая! Да, омега, да «одно у него предназначение», но он носитель такой фамилии! Это унижает его до ужаса, хочется на равных быть рядом с мужем, но только обозначен всем этим «марафетом» его статус и поделать с тем нечего. Нет его «фамилии» уже давно — как померли матушка с отцом так и стал он сироткой без имени и без статуса, никому не нужный, лишь няньками воспитанный. А ведь его предки были сужеными и фаворитами императорской семьи и в войнах доблестно участвовали, получали великие награды, были почитаемым родом. Что уж говорить если раньше, при свадьбе, муж брал фамилию жены или уж делали двойную, главной в которой была их фамилия, в независимости от того омегу ли, девушку выдают. А теперь не светит ему увидеть свою фамилию и детям передать её не сможет. Но то ладно, хорошо одно: когда понял, что с голоду скоро сгинет, стал звать сватов, чтобы хоть к кому-то ему отдали — всё равно, лишь бы выжить... И теперь выдают его замуж за богатейшего человека империи — Феликса Феликсовича Юсупова. Ирония ли то, что такой человек захотел взять его? Серёжа и сам не понял, но вот так вышло — женихова шкатулка получена, приданное отдано... Хотя, что уж приданное? Пару тысяч, что лежали «на чёрный день» в старой, материнской шкатулке, спрятанные в тумбочку у кровати и пару перчаток — всё его «приданное». Но взял его Юсупов, не побоялся навлечь на себя осмеяния. С другой стороны, кто уж такого человека на смех подымет? — Будешь, Серёженька, покладист так тебе господин и серьги из Франции привезёт и шубку какую купит, если надо будет, — шепчет какая-то бабка, доставая фату — Феликс Феликсович щедр на подарки, а уж к своей омеги... Весь мир к ногам твоим сложит, ты только уважай его, холь, да лелель. Ну а Серёжа лишь кивает, другого ему и не остаётся, и шипит, когда волосы оттягивают и закрывают лицо фатой так, что ничего толком не видно. Закончив тут же, выводят под руки, дорогу быстро обметая каким-то сбором трав... У него голова болеть и пухнуть уж начинает от мыслей, да туго завязанного корсета — как бы в обморок не упасть на венчании. А мысли в голове одна за одной появляются против воли его и все тёмные, недобрые. Юноша сглатывает и пытается смотреть вперёд себя, но из-за фаты то получается с трудом. Вот и дальше пути нет — теперь в церковь на венчание и «холеть-лелеять» ему князя до конца своей жизни, сидеть в просторном дворце, ухаживать за двором и детьми и «жить-поживать, да добра наживать». «Да хоть не впроголодь...» — думает он и эта единственная мысль, что его успокаивает. Он подминает платье и вздохнув садится в машину, отправляясь далеко-далеко от своего имении до небольшой церквушки, где и пройдёт их венчание.

***

В церквушке душно от свечей, что освящают узкое и тёмное помещение и весь этот жар будто переходит к нему отчего он горит внутри, задыхаясь в трепетном ожидании. Он слышит как трещит огонь и видит отдалённо как стекает горячий воск по тонким свечам. Увидев то, что он будто «ворон считает» старенький священик кашляет в его сторону недовольно. Серёжа покорно опускает голову, как и полагается, не показывая лица, стараясь тем не менее рыскать взглядом, но смотря себе под ноги и держа в руках свечу, всунутую ему небрежно священником перед началом. Рядом стоит сам Юсупов. Рослый, чуть выше его, с прямой спиной и уверенным взглядом стоит он рядом, возвышаясь над ним и кося глаза в его сторону, посмеиваясь... Он не выглядит как типичный альфа из книг или журналов — грациозен, педантичен до ужаса и манерный. Серёжа видится с ним второй раз в жизни, но понимает его полностью, ведь весь характер читается в движениях, взглядах, даже дыхание у него резкое, быстрое... Странное, на самом деле, никто так не дышит. Мужчина вертится, топает ногой, чем вероятно раздражает священника, но тот, кривя брови, утыкается в книгу и продолжает заунывно читать, не делая Феликсу замечаний. Пусть он ровесник Серёжи, но на фоне они не особо смотрятся — тихий, в силу обстоятельств, запуганный и любящий, чтобы всё было спокойно и никто не мешал, Серёжа и резкий, громко смеющийся с ничего, любящий толпу и внимание тысяч глаз, Феликс. Зато по фамилиям они сходятся идеально — что Юсуповы, что Разумовские древние и почитаемые рода князей. Такая свадьба, соединяющая эти две фамилии, вполне логична и приемлема. Юноша дёргает головой вновь, смотря в сторону. Наткнувшись на хмурый взгляд Феликса старшего сглатывает и вновь оборачивается к священнику, не в силах выдержать чужого взгляда. Весь род Юсуповых уже был здесь к его приезду и Серёже только и оставалось, что зайти поклонившись и мышью прошмыгнуть к алтарю, наблюдая за собой недоброжелательные взгляды... Старший Юсупов стоит под руку с женой и оба глядят с таким напряжением и так оценивающе, что юноша заходится кашлем и дёргает плечами, лишь бы пережить неловкость. Никто, понятно дело, о том не заботится, а даже если и заботятся, то думают наверняка, что кашляет он от дыма свечей. Другие также смотрят зверьми и каждый будто готов его сожрать — настолько здесь царят варварские законы, хотя все красиво, прилично одеты, все богаты и манерам обучены получше его, а смотрят на него, всего такого «осиротевшего», как на кусок сырого мяса, не видя в нём человека. И Феликс смотрит также. Насмехается, смотря животным взглядом или вовсе никак — никакой особой любви, нежности или хотя бы уважения. А говорили то про него что?.. От этого по спине пробегает волна неприятных и липких мурашек и он вновь дёргается, шмыгнув носом. В голове от всего этого пусто и лишь серый, плотный туман стоит там, забивая его разум под завязку. Он не ощущает того, как его руку берут и как на палец одевают кольцо. Лишь видит его блестящий камень и вздыхает, понимая: кончилось венчание, он наконец сможет выйти на воздух, хоть на время... Но пока не кончается он всё же решается поднять голову, смотря по сторонам, часто вздыхая. Глаза у всех, не то из-за освящения, не то из-за его состояния, будто жёлтые или и вовсе чёрные, недружелюбные... Серёжа неожиданно оборачивается, будто вынырнув из какого-то омута, когда его уже гордо выводит под руку Феликс, словно его кто-то окликнул. Толпа давит, идя за ними и он не может сфокусировать плавающий взгляд, чтобы увидеть того, кто его звал. Лишь где-то далеко он видит полностью чёрный силуэт, будто чья-то тень, стоит он в самом углу церквушки, за алтарём и Серёже от чего-то кажется, что этот силуэт что-то значит, словно что-то знакомое и родное, но что — не разглядеть и не расслышать через гогот толпы.

***

Серёжа держит в руках небольшой бутылёк, смотря на него заворожённо. Он проводит пальцем по стеклянной глади и касается пробки, с силой выкручивая её. Руки мелко трясутся, но он, вздохнув, подносит бутылёк к носу и вздыхает осторчертевший порядком травяной запах масла. Не в силах он кривит лицо и убирает бутылёк на тумбочку, падая вольно поперёк широкой кровати. Постель мягкая и пахнет наконец чем то иным, чистым, свежим и приятным — не может не радовать, раз весь день он чувствовал лиль пахучие запахи трав. Где-то по стене качаясь, тикают часы, отбивая первый час ночи. Пир прошёл уже пару часов как и прошёл он искренне ужасно. Ему даже кажется, что образы оттуда будут сниться ему в кошмарах. Юный Юсупов-Разумовский не съел ничего кроме поднесённого им хлеба с солью, и то откусил лишь из желания не обидеть старших, хоть и стол, накрытый на около трёх ста гостей, ломился от кушанья и разного вида питья. Весь зал, в котором все они отмечали свадьбу добрые пять часов, если не больше, был шумным то от поздравлений, то от песен, то от бог знает чего. Поздравления, наставления, различные увеселения и танцы... Под конец Серёжа, уже ничего правда особо не разбирая, кажется, видел стайку живых медведей, которых вывели всем на потеху. Гости на перебой поздравляли довольного Феликса. Тот, правда, не обращал на поздравления особого почтительного внимания, ещё больше ёрзал и смотрел по сторонам, часто куда-то отходя. На него смотрел более благосклонно и вольно, чем в церкви, но будто пьяно, хоть никакого алкоголя, как и омега, не пил. Правда, не одного Феликса поздравляли, и ему перепало пару наставлений и поздравлений, лучше от которых вовсе не стало. Не знакомые ему женщины и весёлые омеги, что приходились Феликсу дальними тётками и дядьками, на перебой шептали ему одну сплошную вульгаршину и пошлость про то «что» и в «какой позе» нужно делать. Это бесило и разочаровало, хотелось кричать на них всех и убежать, но он, алея щеками от злобы и смущения лишь кивал и благодарил, не желая портить ни с кем отношения. И вот пройдя этот ад взаимных любезностей, Серёжу отпустили в общие покои — приводить себя в порядок и ожидать уже своего мужа для... «Завершения» всего этого процесса — той «страшной» брачной ночи. Кто-то из омег как раз и подсунул этот бутылёк. Ещё и говорили столь отвлечённо и по детски, будто он не знает о том, что делать... Знает, а как уж не знать? Понимает «что и как», готов морально, но только самого Феликса нет. После пира он даже не успел разглядеть куда тот ушёл — его вновь увели под руки в покои, помогли снять тугой корсет (и какое это облегчение было!) и ушли, сказав ждать. — Ну так не пойдёт! — тихо, боясь эха от собственного голоса, говорит он и завернувшись в холодный, шёлковый халат, привезённый из Китая и расшитый замысловатым узором, подходит к массивной, резной двери, осторожно раскрывая её. Та поддаётся со скрипом и Серёжа вжимает голову в плечи; раскрыв дверь на чуть-чуть он протискивается через неё, выходя в длинный и большой коридор. В коридоре пусто, темно и тихо. Огромные окна в пол подсвечиваются луной и лишь она хоть чуточку освящает всё помещение... Причудливые тени от различных драгоценных ваз и других предметов роскоши, растекаются по стене напротив, несколько пугая. Серёжа вступает аккуратно, почти крадётся, ходя на цыпочках, часто озираясь по сторонам, боясь того, что кто-то увидит его в таком вольном виде. В конце коридора дверь, ведущая в большой зал и Серёжа слышит оттуда весёлый гогот. Быть может и кажется, но с каждым шагом голоса усиливаются. —...пару минут, господа, мне нужно...— странно весёлый голос Юсупова, что почти вываливается из широких дверей, заставляет его вздрогнуть. Он говорит в сторону что-то нечленораздельное и обернувшись замечает его — О! А вот и ты, а я тебя искал-искал... — Феликс, — произносит Серёжа, с желанием высказать хоть малую долю своего недовольства, но озираясь в сторону он видит в зале мужчину похожего на Дмитрия Романова. Понимание того, что такой человек находится сейчас здесь его но несколько пугает и он замирает на месте, сглатывая. Феликс же хватает его в этот момент грубо за волосы и оттягивает голову назад, рассматривая. Серёжа шипит и жмурится, под таким углом не только больно, но и ещё неудобно смотреть... Тем не менее он разглядывает лицо Феликса: зрачки у него почти чёрные, сильно расширенные, он дёргается ещё сильнее, чем раньше. — Пха, какой же нежный, — произносит гнусно Феликс и чуть отпускает хватку. Серёжа не понимает о чём он и лишь почувствовав как его буквально трясёт осознает что тот имеет ввиду. Мужчина перехватывает его за подбородок и властно притягивает к себе — Не хочешь пойти с нами и повеселиться, Серёженька? Составишь нам компанию? Он смотрит в его тёмные, блестящие от азарта глаза и поджимает губы. Можно ли ему отказаться? А позволят ли? — Конечно, — выдыхает он и только тогда мужчина отпускает его подбородок. Он хватает его за руку и тянет за собой, весело хохоча и смеясь, знакомы прямо так на ходу со своими, вероятно друзьями. Их в зале оказывается на удивление много и все они при виде его смеются и радостно хлопают в ладоши, будто он какой-то артист...

***

Он сидит на коленях у Феликса и сжимает пальцами ткань его пиджака. Тот смеётся навзрыд, вздрагивая всем телом из-за чего и сам Серёжа начинает трястись. Юсупов курит что-то, держа элегантно в руке длинную трубку из слоновой кости, отделанной позолотой. «Явно не табак», — думает Серёжа, вдыхая не особо приятный запах. Табак курил когда-то его отец — этот запах он хорошо помнит. Они сидят за круглым столом, в окружении таких же мужчин, и играют в какую-то игру, название которой он уже и не помнит. Рука Феликса на его бедре и это слегка бесит и выводит из равновесия. Он всё ещё в халате перед сборищем альф, фактически голый... И стыдно и горестно от этого одновременно: по всем правилам он вообще сейчас должен был быть в кровати, а он... — Хочешь попробовать? — отнимая от губ трубку, шепчет Юсупов ему на ухо. Он смотрит на протянутую трубку с пару секунд, а после переводит странный и неуверенный взгляд на Феликса, что похоже с его вида лишь смеётся. — А можно?..— тихо, так, чтобы услышал лишь мужчина, говорит он. — Можно, — и вкладывает трубку ему в руку, откинув голову назад блаженно и сжав его бедро сильнее — Только не упади в обморок, Серёженька. Он слышит как остальные усмехаются над ним и кивает сам себе, посильнее ухватив трубку. Она, на удивление, очень легко и удобно ложится в руке не скользит и в общем лежит как надо. Серёжа вздыхает первый раз, второй... Ничего особого, кроме покалывания языка, не чувствует, но Феликс, под всеобщее гоготание, убирает трубку от него подальше... — Ну ка-а-ак? — тянет он довольно, секунду спустя. Серёжа часто моргает, понимая в момент, что в глазах начинает темнеть. У него резко в секунду, словно бьют чем-то, начинает кружиться голова, а тело наполняется ватой и ощущается чем-то чужим... Он опадает в руках Феликса тряпичной куклой, до такой степени беспомощной, что не может двинуть даже рукой, когда уши закладывает громогласным шумом. Перед глазами ярчайшие картинки, которые он и рассмотреть толком не успевает, ведь они слишком быстро сменяют друг друга. Словно сквозь воду он слышит смех, ругань... Ощущает чьи-то руки, взгляды, касания и движения. Даже знакомый холод от постели на щеке ощущает время спустя... А перед глазами всё то время картинки от которых на губах сама собой, против воли, появляется улыбка.

***

Серёжа не может от боли открыть глаза. Стоит ему хотя бы попытаться это сделать, как виски сводит и те начинают тукать, будто барабаны. Он лежит на постели, едва укрытый одеялом и ему до безумия холодно так, что сводит дёсны и зубы стучат... Ощущение, что всю ночь его кто-то порол. Он, шипя от боли, отодвигает небольшой клочок одеяло и смотрит вниз. Тело всё в каких-то странных отметинах, похожих на синяки, но более розовые и красные. Они идут и по груди и по ногам, рукам... В общем-то на нём нет живого места от этих неясных пятен! Серёжа, пошатываясь, садится в постели и несмело отводит ногу в сторону, видя на белой простыне между ног ярко красное пятно... — Чёрт... — вздыхает он сквозь зубы и тут же кашляет. Горло болит уж слишком сильно... — Ч-чёрт. Нет... Он, сведя брови беспокойно к переносице, сглатывает болезненно и сдерживая подступившие слёзы нервно и неровно вздыхает, вцепившись руками в волосы. Ну почему так?.. Почему так грязно и беспокойно? А главное — он даже не помнит как это было и что вообще было! Как же стыдно и... Противно даже. Серёжа садится на кровати, подтягивая к себе откинутый ночью халат, завернувшись в него как во что-то спасительное. Юноша обнимает себя за плечи и тогда его вновь накрывает чем то из-за чего он с силой впивается ногтями в плечи. Так проходит пару долгих, тянущихся тягостно и горестно, минут во время которых он дышит, кажется, через раз и до боли не ровно... Спустя время он, шатаясь, встаёт на дрожащие ноги, чувствуя как по ним что-то течёт. — Чёрт, — повторяет он и тянется в беспамятстве к столику, доставая с него платок, пытаясь им вытереться. Не может же он так выйти из комнаты? Всё же осталось у него немного достоинства. Небрежно смяв и кинув грязный теперь платок обратно на стол он подходит к двери и уже более вольно выходит в коридор. Срочно нужно помыться... Где здесь вообще ванная? — Ха! Ты считаешь, что можешь прийти в мой дом и!.. — отзывается знакомый голос от стен дворца. Серёжа, ведя рукой по стеночке, идёт на звук, что исходит вновь из ненавистного теперь зала. И почему всё самое плохое находится там?.. ...однако пройдя в зал он никого не замечает. Голос исходит откуда-то справа и Серёжа, тяжко вздохнув и болезненно схватившись за голову, идёт в сторону. Голова кружится и каждый шаг ощущается так, будто он несёт не себе чугун... Но вскоре он выходит к небольшой, необычайно светлой комнатке с раскрытыми дверьми. Там, в небольшом кресле, сидит господин в чёрных одеждах, хищно смотрящий перед собой. Разглядеть его сложно, но он выглядит довольно знатно — ровная, будто по-военному, спина, руки лежащие чётко на подлокотниках. С другой стороны, его вид Серёже, кажется, не знаком. Перед этим господином, вскочив с кресла, разъярённо надрываясь, глотая злостные слова, кричит Феликс. — ...Волков, ты верно считаешь себя уж слишком важным?! Да как ты вообще смеешь!.. — повторяет он на перебой. И тут Серёжа кашляет, обращая на себя внимание. Юсупов оборачивается, смотря безумным взглядом на него. Однако секунду спустя, «признав», нервно дёргает плечами и опадает в кресло, смотря на него искренне недовольно, скалясь. Мужчина напротив, сидящий до того устало прикрыв глаза рукой, сейчас неожиданно оживляется смотря на него вплотную, чуть склонив голову с невероятно сильным интересом. От этого взгляда неловко и он, тущуясь, отводит глаза в сторону, а на щеках расцветает румянец. Ну что с его головой? Зачем влез в разговор, да ещё вот в таком виде? Зачем вообще вошёл сюда, шёл себе спокойно в ванную так бы и шёл, но любопытство победило. И, кажется он действительно пришёл не в то время, судя по раздражённому взгляду князя, которым он смотрит то на него, то на господина напротив...