Озеро Хакуа

Имена даются вещам не просто так. За каждым именем стоит история. Иногда веселая, как название вон той горы с двумя вершинами – Йотхилакукка, что означает «сиськи Йотхи». Иногда печальная, как имя большой реки неподалеку – Уагунуа, «слезы вдов». А в этой истории есть только одно имя, которое не забыто – Хакуа. Так зовется глубокое темное озеро в наших краях. А почему так зовется, и не помнит никто. Скрыты временем и другие имена – тех, кто считал эту землю своим домом, засевал поля, растил детей, любил и ненавидел. Забыто сейчас, что жил здесь народ хакуа – храброе, славное племя. Мужчины – гордые воины, охотники и землепашцы. Женщины – гибкие красавицы с блестящими глазами, чьи волосы черны, как ночь. В дивной долине меж двух горных хребтов обитало это племя, на берегах реки, что несла свои воды от земель воинственных чикваки на севере до полей уагили на юге – тех, что красят свои лица в синий цвет. Горы надежно защищали хакуа от набегов соседей, жили они привольно и сыто. Великий бог Йоло, которому молились хакуа, и добрую охоту посылал им, и обильный урожай, равного которому не знали другие народы. Похоже было, что Йоло, чей золотой лик каждый день восходил над долиной хакуа, особенно благоволил им. Добрый свет его лучей тяжелил спелостью плоды, не испепеляя их зноем, теплые дожди проливались именно тогда, когда это было нужно для урожая. Ни ураганов, ни засух, ни наводнений не знали хакуа. Счастливцы, которым завидовали соседние племена, благословенный народ, «любимцы Йоло» – так называли они себя. Жизнь хакуа текла по обычаям, доставшимся им от предков – а стало быть, текла правильно. Мужчина был хозяином и богом в своей хижине, жена должна была повиноваться ему, заботиться о нем, рожать ему детей и оказывать уважение. Дети росли, рано взрослея. Мальчики помогали отцу на охоте, девочки помогали матери управляться с домашними делами – все было устроено так, чтобы дети, вырастая, становились копиями своих родителей и не помышляли ни о каких переменах. Да и к чему они, перемены, под мудрой опекой Йоло? Племенем правили старейшины, чья мудрость вызывала у людей уважение и трепет. Все важные решения мудрецы принимали на основании богатого жизненного опыта – то есть, такие, какие уже принимались в прошлом. Ибо, если племя живет и процветает – стало быть, предки поступали правильно, и задача потомков – не уклоняться с протоптанной тропы. Главным среди старейшин был великий вождь – о, какой затейливый венец из перьев украшал его прическу! Впрочем, не богатым убором, а мудростью и доблестью славился он, и по обычаю, освященному веками, ему единственному разрешалось иметь трех жен. Посередине деревни стояла гигантская статуя Йоло, искусно вырезанная из дерева и раскрашенная в яркие цвета. До чего же величав и прекрасен был облик бога! Брови грозно сдвинуты, в мощной руке тяжелое копье, а углы губ приподняты в улыбке. Чтобы знали те, кто почитает его: и страшен Йоло, и милостив. Молись усердно, приноси жертвы, не жадничая – и снизойдет на тебя его благоволение, благословит он тебя крепкими детьми и хорошим урожаем. Но не вздумай прогневать Йоло – не то несдобровать тебе, обрушатся на твою голову все несчастья этого мира. Так и жили хакуа из века в век, и ничего не менялось в их спокойной и правильной жизни. Однако в любом народе, даже самом распрекрасном, случается всякое – люди есть люди. Росла среди хакуа девочка – радость и гордость родителей, свет их очей. К пятнадцати годам так расцвела она, что когда шла за водой, люди вокруг замолкали и глаз отвести не могли – вот какая была девушка. Пожалуй, не нашлось мужчины, который хоть раз втайне о ней не мечтал, не нашлось женщины, которая ей хотя бы минуту не завидовала. Не успела красавица войти в возраст, как один за другим начали свататься к ней все подряд. Однако спесивые родители не торопились, боясь продешевить. Ведь дочь была так хороша, что прочили ее за лучшего воина племени. Да что там, даже за сына самого великого вождя! Отец девушки особенно гордился ее красотой и в своих честолюбивых мечтах продавал эту красоту так дорого, как только мог. Породниться с великим вождем, сидеть по его правую руку во время праздников – завидная судьба, что может быть лучше! Богатство, праздность, всеобщий почет – вот на что обменял бы он красоту дочери. А потом, со временем, по милости бога стал бы дедом следующего великого вождя! Дух захватывало от таких мыслей. Его родная кровь будет в веках править народом хакуа, любимцами Йоло! Мать же девушки не залетала так высоко в своих мечтах. Доброе приданое да здоровые внуки – ей за глаза хватило бы и этого. Быть как все деревенские хозяйки, болтать с ними у колодца, осуждая соседок-лентяек, нахваливая зятьев да умиляясь выходкам детворы – вот судьба женщины хакуа, которая достойно воспитала и пристроила свою единственную дочь. А что ж такого, и мы не хуже прочих. Вот только вышло все по-другому – не так, как родители надеялись. О той красавице надобно сказать, что нравом была она скрытная, спокойная, неразговорчивая. Все больше молчит или вдаль смотрит, будто видит что-то, чего другие не замечают. Будто идет вместе со всеми, но по своей отдельной тропе. Будто ждет чего-то или кого-то... издалека. Будто прислушивается к зову, который только она одна слышит. Чей то был зов, родители так и не узнали, хотя поколотили дочь изрядно, когда про позор ее стало известно – такое не скроешь. От кого понесла красавица, никто не знал. Ни уговоры, ни побои так и не заставили девушку признаться, кто ее обрюхатил, а только ходила она по деревне все так же тихо, опустив глаза, и будто по своей отдельной тропе – не со всеми прочими. Оскорбления и насмешки окружающих как бы скользили по ней, не проникая внутрь. Она никогда не отвечала обидчикам, казалось, она их даже не слышала. Плевки, пинки и летевшие в нее гнилые плоды снести было сложнее – особо усердствовали в этом те мужчины, которые прежде больше других на нее заглядывались, и те женщины, которые ей сильнее всего завидовали. Однако любое развлечение рано или поздно наскучивает, и по мере того, как у шлюхи рос живот, соплеменники все реже обращали на нее внимание. Удивлялись, что тот, с кем снюхалась негодница, никак себя не проявлял, никак за нее не вступался. Впрочем, как единодушно решили сельчане, она была сама виновата – ведь мужчина не может сдержать свою природу, а вот девушка должна блюсти невинность до свадьбы, это всем известно. Еще один всплеск жадного и глумливого внимания пережила бедная женщина, когда дитя родилось на свет. Ребенок был хорошенький, спокойный – в мать. Но сколько бы ревнивые соседки не сравнивали его носик и ушки с носами и ушами своих мужей и братьев, стыдная тайна оставалась тайной. Как только не всматривались в мальчика дед и бабка, чьи только черты не искали в нем – да так и не пришли ни к какому выводу. Особенно шпынял несчастную раздосадованный отец, чьи честолюбивые планы пошли прахом на смех окружающим. В любом взгляде видел он теперь злорадство или презрение, в любом разговоре за спиной слышал имя дочери. Он чувствовал себя обманутым – лживая неблагодарная тварь украла его будущее, осрамила его дом. На внука и смотреть не желал, даже на руки не взял ни разу. А мать поплакала втихомолку, но не посмела перечить мужу. Неизвестно от кого родившая, опозорившая семью – дешевый товар, на который не позарится ни один уважающий себя воин. Все надежды родителей растаяли, как дым костра. Пришлось отдавать дочь без всякой свадьбы, сбывать с рук за грошовый выкуп, одинокому вдовцу. Хмурый, недобрый был человек; поговаривали, что прежнюю свою жену он забил до смерти. Отчего был так жесток тот воин – никто точно не знал. Родился ли он таким, будто не от любви, а от насилия? Передавалась ли в роду его дурная кровь – от отца к сыну? Или то не кровь была, а привычка к горю? Ведь когда дитя растет ненужным и нелюбимым, ожесточается его сердце и несет оно нелюбовь дальше, в белый свет. Юноша, не знавший доброты близких, привыкнув, и сам не видит в ней нужды... Что было не так с тем человеком – о том знал лишь Йоло. А только люди предпочитали с ним не связываться. Так и жил бирюком в хижине на холме, поодаль от других. Как еще жениться умудрился, с таким-то нравом. Правда, не зажилась избранница, умерла раньше, чем успела родить наследника нелюдимому. В самом деле убил он жену за бесплодие или вздорная баба сама довела его до края дурным характером – на этот счет говорили разное. Второе сватовство тоже невеселым вышло – жених на невесту и не глянул. Громадный, мрачный, немолодой, принес он родителям не выкуп, а жалкие слезы – сказать стыдно, не то что перед соседями похвалиться! Несчастная вскинула было умоляющие глаза на мать, но сразу поняла, что дело уже решено. Молча взяла на руки спящее дитя и понуро побрела в чужую хижину. Ушлые деревенские тетки, что день за днем судачили о шлюхе и ее жалкой судьбе, все же отдавали ей должное – хоть и паршивка она была, а хозяйка хорошая. С утра до ночи хлопотала по хозяйству, все старалась мужу угодить – то вытряхивала циновки, то мастерила глиняную посуду, то чинила мужнину одежду, то куховарила. И, в отличие от первой покойной его жены, никогда не ныла. Закроет, бывало, разбитое лицо покрывалом, да и идет, прихрамывая, за водой – а соседкам ни словечком не пожалуется на мужа, ни слезинки не проронит. В общем, понимала, что ей, опозоренной, честь оказали, что ничего другого она не заслуживает. Единственной отрадой ей был сынок, который рос на удивление здоровым и красивым. При одном взгляде на него расцветало ее лицо, и становилась она похожей на себя прежнюю, первую красавицу племени. Но мужа ее ребенок, конечно, вовсе не радовал. Да и то правда – кому бы понравилось смотреть на свидетельство позора в собственном доме? Вот так и получалось: чуть всхлипнет дитя – и тумак получает мать. Раздастся детский смех – тут же ненавистью обдаст: заткни, мол, своего выродка, а не то я навек заткну. Бывало даже, что просто наткнется суровый взгляд на колыбельку – и срывает воин свою злобу на несчастной женщине, избивая ее так, как другие не бьют и собаку. Нельзя спрятать ребенка в хижине ее хозяина, каким бы спокойным не был малыш. Особенно, когда мальчик растет. Вот он впервые встал на ножки и тут же упал, ушибся и захныкал. Вот пошел неуверенными шажками, радуя мать. Вот смотрит огромными любопытными глазами на красивую бабочку. Вот играет, заливаясь счастливым смехом, с соседским псом. И все, все в этом ребенке раздражает недоброго человека. Снова и снова ползает по полу хижины окровавленная женщина, закрывая собой сына. Мальчик еще совсем несмышленыш, но уже понимает, что маме больно. Когда он начал ненавидеть приемного отца? Или сперва он научился его бояться? Всегда ли боишься, когда ненавидишь? Неизвестно. Но всегда ненавидишь, когда боишься – это точно. Ненависть, как злое семя, взрастает, если его неустанно поливают – злыми, несправедливыми словами, пинками, затрещинами. А ведь детские обиды самые горькие. И горшая из всех детских обид – когда обижают мать. Между тем, погода в благодатной долине хакуа начала портиться. Вначале почти незаметно, потом все больше и больше. То ни с того ни с сего зарядят дожди и сгноят посевы. То вдруг придет засуха, что заставляет землю трескаться и губит все живое, кроме скорпионов. Спокойная прежде река то мелеет, то угрожающе разливается чуть ли не до самых хижин. Налетают и ураганы, которым вроде как неоткуда взяться меж гор. Все эти бедствия наступали постепенно, и поначалу каждое из них казалось случайностью, капризом Йоло. Но в конце концов народ хакуа встревожился: неужто Великий Йоло теряет свое расположение к ним? Старейшины качали мудрыми седыми головами, совещаясь друг с другом, великий вождь обращался к жрецам. Сколько жертв было принесено, сколько молитв и ритуальных танцев исполнено... но по-прежнему гневался Йоло. Так что сын шлюхи подрастал уже не в том благословенном краю, к которому привыкло его родное племя. Непригляднее, голоднее стало вокруг. То и дело пропадали урожаи, рыба почти совсем ушла из реки, да и охота становилась все хуже. Скудная жизнь не улучшает нрав человека. Вечно недовольный муж, которому бедная женщина так и не смогла родить его собственного, родного ребенка, становился все раздражительнее. Все бесило его: завернувшегося угла циновки было достаточно для оплеухи, а за слишком горячую или слишком холодную еду он мог избить жену до полусмерти. И с каждым ударом не уставал попрекать ее ребенком, напоминая ей об их общем позоре. Сам же позор – с копной смоляных волос и печальными глазами на худеньком личике – рано привык прятаться от побоев и убегать с глаз злого человека. Вот только мать, которой негде было спрятаться, жалел молчаливый малыш. Глотая слезы, досадовал шестилетний на свои слабые руки, что не могут защитить ее, не могут дать отпор тому зверю, что просыпался в отчиме. А постылые дожди все не оставляли в покое долину. Без конца хмурилось серое небо, не уходили с горизонта ненавистные тяжелые тучи. Сколько ни молились старейшины, жрецы и весь народ хакуа, сколько ни просили Йоло сменить гнев на милость – все было тщетно. Счастливые годы благоденствия ушли, превратились в воспоминания. И вот настал день, положивший конец печальной истории о недобром мужчине, опозоренной женщине и несчастливом ребенке. И конечно, о боге Йоло, ибо без его участия, как известно, не происходит ничего на этой земле. Когда приходит беда, поневоле начинаешь думать как было бы, не случись того или этого, пойди история другим путем на какой-то развилке. Существовала ли неизбежность, которая лишь ждала своего часа, как семя, заранее брошенное в почву? Привели ли к страшному исходу нравы людей, о которых идет рассказ? Или воля Йоло играла с ними, как с жалкими куклами? Попадись воину на охоте крупная добыча – кто знает, как сложилось бы все дальнейшее. Возможно, он явился бы домой, волоча тушу убитого животного, довольный и гордый собой. Устав от трудов, он поел бы мяса да и завалился спать, а у его маленькой семьи отлегло бы от сердца. Без сомнения, они доедали бы за ним кусочки дичи, опасливо косясь на могучую спину спящего и заговорщицки улыбаясь друг другу. Счастливая несбывшаяся картина – что проку думать о ней... Но добычи в тот день на беду не случилось. Ни крупной, ни средней, ни даже самой маленькой. Напрасно сидел в засаде воин, напрасно натягивал лук, напрасно напрягал все силы, загоняя дичь. Добыча убегала, ускользала, доставалась другому, стрелы предательски летели мимо, а ловушки оказывались пустыми. Желудок сводило от голода, гудели от усталости ноги, а сердце – чем дальше, тем больше – наполнялось привычной глухой яростью, ищущей выхода. Но ярость, так или иначе, всегда находит себе выход, не правда ли? Возможно, самого страшного удалось бы избежать, если бы ребенка не было дома, когда его отчим вернулся с бесплодной охоты. Тот избил бы женщину, излил на нее свою досаду, да и успокоился бы. Но мальчик был дома. Хуже того, расшалившись, он бросил на полу прямо перед входом в хижину свою игрушку – песика, искусно сплетенного матерью из гибких веточек. А ведь хозяин входит к себе в дом, не глядя под ноги. Как подкошенный рухнул громадный воин, поскользнувшись на злополучной игрушке! Словно гора с грохотом и стоном обвалилась в маленьком жилище! Ровно один невыносимый миг стояла тишина, наполненная ужасом. А потом гора задвигалась, поднимаясь, и налитые кровью глаза стали искать жертву. Одной рукой женщина успела завести ребенка себе за спину, другой закрыла голову, ожидая удара. Мальчик сжался и тихонько заскулил. И удар пришел. Всю ярость от неудачной охоты, всю боль от падения, всю досаду на мрачную жизнь без любви и счастья вложил в этот удар страшный человек. Она не умерла сразу, и это было еще ужаснее, чем мгновенная смерть. То страшное, смятое, бесформенное, что обрамляли разметавшиеся черные пряди, не походило больше на человеческое лицо. Кровь струилась изо рта, заливая циновку. Пальцы бессильно сжимались, царапая по полу, тело мелко подергивалось. Пуча глаза и пытаясь выплюнуть выбитые зубы, она, казалось, силилась что-то сказать мужу. Сам опешив от сделанного, воин топтался возле окровавленного куска плоти, что еще недавно был красивой молодой женщиной. Как вдруг где-то совсем рядом раздались раскаты грома, а следом, почти одновременно, послышался истошный визг с улицы. Бросив неуверенный взгляд на свою жертву, мужчина все же вышел посмотреть, что стряслось. На главной площади деревни пылал дом великого вождя – в него попала молния. Люди в испуге бегали кругом, бестолково суетились, пытаясь вытащить из огня дары Йоло. И тут же – следующая молния угодила в соседний дом, вызвав новый взрыв воплей. Загрохотало так, будто на долину обрушились окружавшие ее горные гряды. Небо сделалось черным-черно посередине дня, только всполохи молний подсвечивали клубящиеся в вышине тучи. А потом пошел дождь. Нет, не дождь – ливень, которого не бывало еще в долине хакуа. Сначала с неба начали падать крупные, злые, холодные капли, потом они собрались в тяжелые, хлещущие струи, и вскоре вода хлынула сплошной стеной. Дорожки между домами мгновенно размыло. Люди, поскальзываясь и падая в грязь, спешили укрыться от этой напасти в хижинах. Но какое там! Сперва отдельными тоненькими струйками, затем уже целыми потоками дождь проникал сквозь соломенные крыши, заливая полы, утварь и припасы. Люди и оглянуться не успели, а в домах уже по щиколотку воды! Визжат дети, кудахчут куры, лают собаки, а воды уже по колено! Собирать ценное в узел, отвязывать пса, пока не утонул, кидаться к колыбели... или все это одновременно? Люди метались в панике, а вода все текла и текла с прорвавшихся небес, заливая глаза, нос и рот, не давая вздохнуть, превращая одежду в тяжелый мокрый ком. Кровавились ноги, наступавшие в грязи на осколки посуды, рушились глинобитные стены жилищ, все орали друг на друга и пытались друг другом командовать – но что можно было сделать, где спастись от дождя? Он проник всюду, он накрыл собой долину хакуа. Но это было еще не все. О, далеко не все! Когда до людей дошло, что дома и ценности пропали безвозвратно, они поневоле смирились с тем, что придется все отстраивать и начинать жизнь заново. Но тут в дело вступила река. И вот тогда в сердца гордого племени пришел настоящий Страх. Вода в мирной прежде реке прибывала на глазах. Река росла, пухла, кипела – и наконец мощный поток вырвался из берегов и стал прокладывать себе новый путь, заливая деревню. Люди, которые еще минуту назад пытались спасти имущество, превратились в стадо диких животных, визжащих и расталкивающих друг друга в борьбе за лишний глоток воздуха, лишний миг существования. Есть неписаное правило: при смертельной опасности мужчинам следует жертвовать собой, чтобы спасти стариков, женщин и детей. Считается, что люди так и поступают. Однако, после любого кораблекрушения отчего-то выясняется, что выжили молодые сильные мужчины, а вовсе не женщины, дети и старики. Неприятная правда состоит в том, что когда людьми движет Страх, все иное забывается. Остается лишь отчаянный ужас перед неминуемой смертью, затмевающий собой все. Да, были среди хакуа те, кто, погружаясь в безжалостный поток, старались держать люльку с ребенком повыше. Были и такие, кто затащил старого отца на крышу хижины, надеясь, что река пощадит дом – напрасно, напрасно... Но большинство просто пыталось бороться со стихией за собственную маленькую жизнь. Мощный разлив разбушевавшейся реки пожирал улицы одну за другой, из пены то показывались чья-то рука, то вопил раззявленный рот, то всплывал труп собаки или домашняя утварь. Деревянная статуя Йоло, за которую кто-то попытался уцепиться, перевернулась и зашибла глупца насмерть. А дождь все лил и лил, не переставая и не ослабляя натиск ни на миг. Угрюмый мужчина, чей дом стоял на холме, получил на пару минут больше жизни, чем его односельчане. Увидев страшную картину разрушений и гибели, он мигом забыл об умирающей женщине на полу и тем более о ее ребенке. Он лихорадочно пытался собраться с мыслями и решить, как спасаться, если вода поднимется на холм. Забраться на дерево? Бежать в горы? И тут он услышал, как она захрипела. Он посмотрел в ее сторону и вдруг наткнулся на торжествующий взгляд, который поразил его и даже заставил подойти поближе и наклониться. Прежде чем умереть, женщина из последних сил прошептала разбитыми губами: – Нельзя было сказать раньше... Он – сын Йоло, бог дождя... Что ты натворил, безумец... Ты разгневал его... Других слов он уже не разобрал – их смазал последний вздох. И только тогда убийца посмотрел на мальчика. Бог дождя сидел на циновке прямо, поджав под себя ноги, закрыв глаза и скрестив руки на груди. Казалось, его не трогала ни смерть матери, ни ад, творящийся вокруг. Мужчина застыл в невыносимом ужасе, понимая, что бежать поздно, да и бесполезно. Рев надвигающегося потока стал оглушительным, когда тот, кто выглядел как ребенок, открыл глаза. Глаза существа по ту сторону жизни и смерти. И в этот миг все кончилось для народа хакуа. Только глубокое озеро на месте долины сохранило это имя. Никто уже и не помнит, отчего озеро называется именно так.