Свобода выбирает смерть

Миша думает, что было бы лучше, если бы Андрей ушел. Собрал свои шмотки в дорожную сумку, молча обулся, даже не глядя на Горшка, и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Вот так спокойно, без ссор, оставил бы Мишу одного в разъебанной квартире и вычеркнул бы его из своей жизни. Тогда можно было без зазрения совести снова пустить по вене, только уже в последний раз - его бы здесь попросту ничего не держало. А сейчас держат. Крепко держат за плечи над толчком, пока Миша, корчась, блюёт. Глотку раздирает, и хочется, чтобы это побыстрее закончилось, но внутренности сжимает очередной позыв. Андрей надежно поддерживает его тело, не давая заваливаться набок и сползать на пол. Он не отпускает, даже когда расслабившись, Горшенев откидывается на стену. Они оба пару минут ждут, и Миша облегчённо выдыхает. Кажется, отпустило. Князев подносит стакан с водой к его губам, и, не нежничая, давит на них, хотя Горшок пытается отпихнуть его. Миша зло сопит на него, сталкиваясь с потухшим взглядом голубых глаз. От этого горло сдавливает злость и отчаяние, хочется взвыть и выгнать Князева из квартиры взашей, только бы не видеть его уставшего, осунувшегося лица. — В кровать? — спрашивает Андрей. У Миши теперь только два положения: прятаться под ворохом одеял на кровати или складываться пополам рядом с унитазом. — Покурить бы, — Горшенев пытается встать с пола, но ослабевшие ноги плохо слушаются, и Андрей подтягивает его вверх. Заботится. Миша нетвердой походкой идёт на балкон. Каждый поход туда — игра с жизнью. Балкон опасен для Горшка точно так же, как канат опасен для решившего походить над пропастью. Пятый этаж и окно без сетки, способное вместить человека. Миша поджигает сигарету, прикрыв ее от ветра ладонью. Никотин горчит на языке, заставляя горло першить и глаза слезиться. С улицы пахнет горячим асфальтом и влажной весной, но Мишу это не радует так, как радовало раньше. Теперь весна злит его, потому что она будто насмехается над его ненавистью и жалостью к себе. Ну почему же Андрей не ушел тогда? Лучше бы ушел. Не надо было бы тоскливо смотреть в бездну, зная, что никогда не посмеешь окунуться в ее спокойствие без заботливого взгляда и нежных прикосновений — для Миши нет бОльшего наказания, чем внимание человека, которого он не достоин. Иногда Миша думает, что уйдет ради Князя, чтобы тот получил шанс с кем-то другим — нормальным и здоровым. Сторчавшийся одичавший нар никак не попадает в эту категорию. Сердце тянет от тоски, и что-то невидимое давит на грудь, не позволяя сделать вдох. Сигарета обжигает пальцы, истлев до оранжевого фильтра, и Миша дёргается, бросая ее в пепельницу. — Меньше надо о всякой хуйне думать, — гремит рядом Князев. Он, подобно Мише, опирается на подоконник, и подставляет лицо жарким лучам солнца. Он жмурится, и это выражение напоминает Горшку улыбку. Они молча стоят, вдыхая весенний воздух, и Мише слегка тревожно оттого, что Андрей знает его мысли. Знает о том, что Горшеневу иногда хочется, чтобы он ушел. Князь как-то сказал ему, что думает о том, что у них ещё будут хорошие дни. Может, когда-нибудь, уж точно не завтра, и не послезавтра, и даже не через месяц, но Андрей хочет, чтобы они встретили их вместе. В тот момент, Миша ему поверил. Всем сердцем поверил, потому что ничего другого не оставалось. И сейчас, наверно, всё ещё продолжает верить. — Пошли, я там чайник погрел, — Андрей собирается уходить, закрывая за ними окно. — Я не хочу. — Посидишь, значит, просто. У тебя в башке слишком много херни всякой, и я не хочу оставлять тебя с ней один на один. У Миши холодит под сердцем, но он послушно плетется следом. Он забирается на табуретку с ногами и наблюдает за широкой Князевской спиной, пока тот наливает себе чай. Андрей аппетитно хрустит баранкой, и у Миши урчит в животе — завтрак успел покинуть его желудок до того, как переварился. Князев, то ли слыша Мишин голод, то ли понимая его по заинтересованно блеснувшим глазам, макает сушку в чай и держит там пару секунд. Горшок нетерпеливо ерзает на стуле и откусывает огромный кусок, когда Князев протягивает ее ему. — Может, поешь нормально? — Ага, чтобы потом опять у толчка выворачивало. Спасибо, обойдусь, — Миша прикусывает язык. Опять хамит. Андрей не реагирует на колкость, одним глотком допивая чай и поднимаясь. Ставит кружку в раковину и выходит с кухни. Горшенев не идёт следом, сидит один. В квартире слишком тихо, даже не слышно машин, ездящих под окнами. Кажется, что время замерло и весь мир погрузился в забвение, из-за которого закладывает уши. Оглушительная тишина давит на мозг, и хочется вскрыть грудную клетку и избавиться от нежно и трепетно сжимающегося сердца, которое не даёт покоя. Миша идёт в комнату, которую мысленно окрестил для себя запретной — Князевская комната. Они не спят в одной кровати, хотя, честно говоря, они вообще почти не спят, и когда у них была близость последний раз Миша уже и не помнит. Но возможно он просто был не в себе в тот момент. А сейчас как-то не до этого. У Миши не встаёт, а Андрей слишком заебался, чтобы хоть чего-то хотеть. Горшенев замирает в дверях — боится, что его оттолкнут. Не хочется, чтобы отталкивали, хочется, чтобы приласкали. — Ну и чего ты там встал? Стыдно? — Андрей не поднимает взгляда на замершего в темноте проема Мишу. Ему кажется, что он знает, зачем тот пришел. — Можно к тебе? Андрей смотрит на него в упор, прикидывая что-то у себя в голове, и кивает. — Только тихо сиди и не мешай, я работаю. Горшенев падает на пол, рядом с креслом, в котором сидит Андрей. Он прижимается к чужой ноге, чтобы чувствовать тепло Князевского тела, и радуется, что его не прогоняют. Ему хорошо так сидеть, слушая мерное дыхание Андрея и клацание кнопочек ноутбука. Миша успокаивается, и на него накатывает дрёма и леность — он укладывает голову на край кресла и тыкается носом Князеву в колено. Андрей поправляет ноут на бёдрах и зарывается рукой в Мишины волосы. Он мягко пропускает их через пальцы, и Горшок сладко урчит от ласки. Он ответно бодается в ладонь, и Князев поглаживает нежное местечко за ухом. Он убирает руку, и Миша обиженно надувает губки. Горшенев оборачивается, проверяя, чем занят Андрей. Тот отставляет ноут на столик позади себя, и собирает карандаши и бумажки с колен. Князев знаком показывает Горшеневу повернуться обратно и, подобравшись в кресле, запускает обе ладони в волосы. Миша ластится к руками, не замечая, когда они соскальзывают на его шею, а потом ниже, забираясь под растянутую футболку, оглаживают выступающие ключицы. — Двигайся, — говорит сзади Андрей и указывает на место между своих разведенных ног. Миша переползает к нему поближе, и Князев нависает над ним, возвращая руки на старое место под одеждой. Он шумно дышит Горшку в макушку и оглаживает худое тело. Миша цепляется пальцами за его колени, сдерживая рвущиеся наружу стоны — из-за долгого отсутствия нормальных прикосновения Горшеневская чувствительность усилилась. Андрей использует это в свою пользу, забивая Мишину лохматую голову другими — хорошими — мыслями. Он зарывается носом в волосы и накрывает соски. Горшок дрожит, и трусы с футболкой не скрывают его явственно виднеющееся возбуждение. Получилось. Андрей наклоняется, спускаясь губами по чужой шее и укладывая широкие ладони на бедра. Миша завороженно смотрит, как мозолистые пальцы сжимают его бледную кожу. — Залезай ко мне, — Князев двигается в кресле, давая пространство Мише, но тот в наглую садится на его бедра. Андрей давит ему на затылок, наклоняя его голову вперёд и сталкиваясь с ним лбами. Они так близко, и Андрей вдыхает такой родной Мишин аромат. От него всегда пахнет сухим асфальтом, вечной свободой и совсем немного псиной, но Князев глубоко дышит и не может насытиться. Он так скучал. Сердце разрывается от чувств, и он с силой вжимается в Мишины сухие губы. У того несвежее дыхание, чувствуется горький привкус сигарет, но Андрею плевать, он целует жарко и мокро, как в последний раз. Миша отвечает ему, как может, но у него всё ещё заторможенная реакция — язык не слушается. Он не может себя контролировать, и ему кажется, что он чувствует, как горячая влага бежит по щекам. Они тяжело дышат друг другу в губы. И Миша вдруг замечает горячие ладони на своих бёдрах, хотя они все это время там лежали. Андрей поглаживает нежную кожу большими пальцами и скользит на внутреннюю часть — там, где Горшок особенно чувствительный. Миша реагирует почти сразу, выдыхая судорожный стон. — Пожалуйста, — хнычет Горшенев, — потрогай меня там, а то я с ума сойду. — Ты по-старому нетерпелив, — им обоим нравится это «по-старому», потому что оно звучит так, будто они принимают прошедшее со всей его болью. Со всем отчаянием и страхом. Андрей скользит рукой вверх и нежно поглаживает Мишу между ног. Тот ответно жмется ближе в поисках трения. — Приподнимись, — просит Князев, и стаскивает с Миши трусы. Он сплевывает на руку и проводит на пробу по члену. Миша выгибается ему навстречу, и Андрей утыкается носом в шею. Как же ему не хватало тяжести Мишиного тела на своих коленях, его дрожащих бёдер и сладкого поскуливания, когда Князев прикасался так, как надо. Миша юркими пальчиками лезет Андрею в домашние штаны и вытаскивает его член, вжимаясь в него своим и позволяя Князеву обхватить оба. Андрей размазывает большим пальцем сочащуюся смазку, пока Миша исследует его тело. В последнее время Князь немного скинул из-за постоянного недосыпа и нервов, но у него всё ещё округлые плотные бока, которые Горшеневу нравится трогать. Миша трётся своим носом о Князевский и сладко стонет, когда Андрей начинает плавно двигать рукой. Между ними жарко и тепло, и Горшка ведёт, когда он видит затуманенный желанием взгляд напротив. Забота и усталость отошли на второй план, спрятавшись за расширившимися зрачками. Миша дрожит, по щекам расплываются красные пятна, и Князев понимает, что тот на пределе. Пара движений рукой, и Горшок с протяжным стоном кончает Андрею в руку, сжимая того коленями. Миша помогает Князеву, положив руку поверх чужой. Они долго шумно дышат друг другу в губы, приходя в себя. Миша пытается спрятать рвущуюся наружу улыбку. Андрей прижимается своим лбом к чужому, и они долго не могут поверить, что все происходило на самом деле. Князев отчаянно сжимает Мишу в объятиях, целует в нос, подбородок и щеки, тот подставляется, комкая в руках Андреевскую футболку. — Черт возьми, как же я скучал, — выдыхает Андрей между поцелуями. Мишины глаза неприятно щиплет, и слезы заволакивают взгляд. Горшенев роняет голову Князеву на грудь, и его плечи судорожно дрожат в немом плаче. Горло душат рыдания, когда сильные руки Андрея крепче прижимают его к себе. — Я блять люблю тебя, Андро, люблю, — сквозь слезы кричит Миша, несильно пихая Князя в плечо, — слышишь меня? Вся боль, накопившаяся в душе выплёскивается, снося все построенные когда-то барьеры. Андрей перехватывает его руку и крепко сжимает, не давая Горшку сорваться в истерику. — Вдох-выдох, помнишь? — он специально громко дышит, давая Мише возможность подстроиться под его ритм, — вот так, хорошо. Горшок всё ещё слабо дрожит в его объятиях, цепляясь за одежду, и Андрей наклоняется к Мишиному уху, зарываясь носом в завитки на висках. — Я тоже тебя люблю, Миш, — шепчет он, — очень люблю. Ты только будь рядом, хорошо? Собой будь, ладно? Миша кивает в ответ. Он верит, что обещанные Андреем хорошие дни не за горами. И они встретят их вместе, как Князев и хотел. Как они оба теперь хотят.