Зазеркалье

«Вавилов» казался Сергею Нечаеву каким-то бесконечным заведением. Он потерял счёт комнатам отдыха, кабинетам и лабораториям, которые прошел. Они все были, в основном, однотипными — здесь колбы, там шкафы с документами. Дизайн помещений тоже был выполнен в одном стиле, отчего эффект «дня сурка» только усиливался. Майор уже не ведал, сколько часов он прошлялся по этим лабиринтам, изредка делая передышки в укромных безопасных местах (ирония, впрочем, в том, что порой Сергей забывал, как люди дышат, когда очередная ЭЛЕОНОРА выдавала какую-то новую незаурядную виршу про то, какой он, Нечаев, герой-любовник). По крайней мере она уже не бросалась на него с железными щупальцами, пинцетами и ножами, на том спасибо. ХРАЗ разбавлял рутину своими непринуждёнными вставками, о которых мужчина не просил, но это лучше, чем заупокойная тишина, когда от тревоги и пережитого стресса биение собственного сердца начинает оглушать. [Мы можем продолжать наш путь, майор] — прохрипела перчатка, тонкие проводки любопытно высунулись из «дупла». Рядом лежал ВОВ-А6, а вот этому по дуплу уже успели провести Шведом, несчастное создание. — Да погоди ты, дай перезарядить. Куда торопишься? — буркнул Нечаев и с громким щелчком поставил пистолет на предохранитель. [Я лишь напоминаю вам о важности нашего предприятия] — О важности вашего с Сеченовым Предприятия ты уже задрал напоминать, слышишь, ты?! — вспылил мужчина и тряхнул левой ладонью, точно стряхивая ХРАЗа как неприятную мушку. [Боюсь, что я неточно выразился, товарищ майор, под «предприятием» я имел в виду план действий, озвученный вам…] Агент закатил глаза до белых яблок. Владимир Ильич, какой же спутник дотошный — припомнив первого вождя всуе, Сергей закончил с приготовлениями и убрал оружие в «скатерть-самобранку» — тот самый ультрасовременный навороченный рюкзак с двойным дном, впрочем, как и его создатели. — Да, да, да, да. — хлопнул ЭЛЕОНОРУ рукой на прощанье и был вознагражден ее громкими завываниями, о том, как сильно она будет скучать. До следующей комнаты. Коридор был без лазеров, роботов и «ромашек», сплошное разочарование. Сергей спокойно прошел мимо закрытой комнаты с говорящей табличкой «Зазеркалье», не приметив ее сначала. Остановился, вернулся лунной походкой на пару шагов назад и тупо уставился на дверную ручку. Не заперта? [Товарищ майор, не зависайте, вы не файлообменник] — Да иди ты. Слушай, скажи лучше, а там что? — Нечаев проявил невиданный прежде интерес к достижениям советской науке. — Алиса? Вовчики? [Роботов в это помещение недопускали. Там слишком много зеркал, и сложно предугадать, как машина может навредить хрупким листам стекла, если произойдет какая-либо… Непредвиденная ситуация, если вы понимаете, о чём я] — А зачем там зеркала? Фотоотражатели какие-то изобретали? [Нет, это помещение не было связано с непосредственными задачами комплекса «Вавилов». Это был кабинет для нейропсихологов младшего звена, последователей Дмитрия Сеченова. Один из них участвовал в разработке «Радио будущего», а здесь, если так можно выразиться, зеркало прошлого] Нечаев удивлённо воззрился на перчатку. То есть, не кустики и не клумбы? — Всмысле? [Здесь разрабатывали устройство, которое помогало бы страдающим амнезией частично вернуть себе память. Работы завершить не успели. Я уверен, что половина зеркал там уже разрушены. Пойдёмте же, майор, дальше] — Нет, постой. Я своими глазами увидеть хочу! — и Сергей шагнул в неизвестность. Скрипнула ручка, распахнулась дверь, и в глаза ударил яркий, почти ослепляющий свет зеленоватых ламп. Когда военный все же решился веки разлепить, то чуть коньки не отбросил — пространство казалось невероятно огромным, а его, Нечаева, отражения — они везде. Впрочем, он в зеркалах отражался не один. За левую руку его крепко держал мужчина в дорогом коричневом костюме, в очках и совсем, абсолютно, до последнего волоска — лысый. Не то, чтобы Нечаев видел подобное в первый раз, но он не понял, а откуда здесь вообще взялся кто-то посторонний. — Эй, ХРАЗ, а это что за хмырь? Погоди секунду… Это ты, что ли? Незнакомец в отражении смотрел также удивлённо, но очень скоро шок на его лице сменился непроницаемым, несчитываемым выражением. [Это изображение одного из моих создателей, товарищ майор] — отражение в зеркале отвечало лёгким движением рта — разговаривало! — [Профессор Захаров, о котором я говорил вам раньше. Так он выглядел, хотя его реальных изображений практически не сохранилось. Я, правда, порядком удивлен, что зеркала распознали меня как его — все же, проект был недоработан] — Захаров… Харитон, да? [Он самый, товарищ майор] — подтвердило отражение. Великий учёный повернул голову к фигуре Нечаева, и здесь тоже всё было порядком в новинку. Ни бороды, ни усов, и волосы короткие, под машинку сбритые. Выглядит моложе — это он, Сергей, таким был когда-то? Ничерта не помнит уже. — Глаза у твоего Харитона какие-то больно грустные. Мужчина в отражении вздрогнул, обескураженность на его лице была отчётливо заметна. Блеснули стекла аккуратных очков. [Вы так считаете, товарищ майор?] — спросил «Захаров» из зеркала хриплым и дребезжащим голосом ХРАЗа. — [Вам показалось. Товарищ Захаров отдал жизнь ради науки, ничего более почетного для учёного и придумать нельзя. Да, его смерть может показаться нелепой и сомнительной, но несмотря на это он до последнего дня своего не покидал поста. Он умирал счастливым] Счастливым?! Счастье теперь, блять, так выглядит, да? Пустые впалые глаза, мешки и поджатые губы? Если Нечаев что-то знал про счастье, то то, что оно точно не такое! — Перчатка, тебе ли знать о счастье и о горе? Ты искусственный интеллект, ты машина, ты не живой, хватит лезть в дебри человеческой души, которые тебе недоступны! А мужика просто жалко. Умер, черт… Как это случилось? — Нечаев с нескрываемым сочувствием разглядывал профессора, силился увидеть в его черных как смоль зрачках нечто невысказанное. Постскриптум, который не был отправлен. Выражение лица незнакомца значительно переменилось. Теперь он смотрел так, будто небрежные слова из уст Нечаева — его личное оскорбление. Холодный, пронизывающий взгляд из-под толстых стекол, напряженные челюстные мышцы. — Смотри, Харитон Радеонович, вся жизнь пролетит, пока ты прячешься от нее в четырех стенах! Как давно ты боишься жить? Рано или поздно и радость, и грусть, и любовь, и ненависть тебя настигнут, ведь мы люди, не это ли ценность нашего существования? — Дима, я не припомню, чтобы просил у тебя уроки осознанности. [Проверил на себе все преимущества «полимерного чуда». По официальным данным, профессор Захаров, во время одного из экспериментов, «подскользнулся» и утонул в полимере, так и скончался. Не стоит жалеть такого человека, товарищ майор, он бы и не принял вашей жалости] Сергей глубоко вздохнул и шагнул ближе к зеркалу. Отражение «Захарова», точно привязанное, тоже приблизилось, крепко сжимая руку молодого агента, переплетя с ним тонкие пальцы. На самом же Нечаеве только перчатка, единственный друг во всем густом дерьме, в которое его без зазрения совести окунули. Наш герой был не мастер толкать речи, но когда надо было сказать «спасибо» от чистого сердца, он находил нужные слова. — Харитон Радеонович. — позвал Нечаев. Отражение профессора вскинуло голову и показало свое настоящее лицо: глаза широко распахнуты, рот с пересохшими лопнувшими губами чуть приоткрыт. — Ваш ХРАЗ со мной. Он мне очень хорошо помогает. Если бы не он, лежал бы в земле сырой. ХРАЗ в безопасности: я защищу его, и Союз защищу. Спите спокойно, надеюсь, что звёзды составят вам компанию. У нас все отлично, да, ХРАЗ? [Майор…] — ХРАЗ? Перчатка умолкла, а «Захаров» из зеркала тяжело сглотнул — Сергей заметил, как дернулся его кадык, спрятанный под тонкой тканью черной водолазки. [Спасибо, товарищ майор. Мертвые вам не ответят, но я думаю, что профессор был бы благодарен за вашу службу] — каким-то не своим голосом ответил полимерный помощник. Нечаев не сразу обратил внимание, но тот, кто держал его, юного оборванца, за руку, сейчас мягко улыбался. Закралось смутное ощущение, что что-то здесь не так, но заслышав шаги, агент отбросил сомнения прочь. Пора действительно выбираться отсюда. — Сматываемся, ХРАЗ. [Так точно, товарищ майор] В тот час Хранитель знаний, он же Харитон Радеонович Захаров, кое-что решил для себя.

Одолела печаль, моя

память молчит

И бросает свой взгляд в никуда

Она верит, что я никогда

Никогда не найду её там.

Моя память хрипит, моя память в агонии

Тает на смертном одре;

Всех, кого повстречал и кого полюбил

Они вряд ли вернутся ко Мне.