Приходи

– Разбудил? – скорее для проформы спрашивает, всё равно пришёл уже, а боялся бы разбудить – не явился бы так поздно. – Нет, – хотя рубец от подушки через всё лицо и глаза в болезненном прищуре. – Чё случилось, Мих? – Пустишь? – в квартире естественная темнота, никакого ночника или лампочки, только с кухни пробивается тусклый свет фонаря, да и он с порога едва виден. Незваный гость сутулится, глядя исподлобья, так, будто бы должны не пустить, прогнать и попросить больше не появляться. – Заходи, – опомнившись, Андрей отступает назад. В дверях ощущается слабый сквознячок, он лёгкой прохладой лижет кожу полураздетого Князева, уходить с места не хочется. Квартира, накалённая за день, как бы ни пыталась, никак не может остыть, а ведь скоро будет новая порция редкого, но меткого питерского солнца. «Хоть совсем не запирайся в такую жару», – думает Андрей, всё же защелкивая замок за спиной Миши. – Ты один? – оглядываясь по сторонам, спрашивает Горшенёв. – Да, а с кем мне быть? – С бабой, ё-моё, с кем же… – Чего? – нахмурившись, Андрей пытается сообразить, почему они вообще об этом разговаривают сейчас, но так и не может найти мотивацию для странного предположения Горшка. Ещё и этот его обвиняющий, немного обиженный тон ставит Князя в тупик. Они славно отыграли концерт, по привычке напились в этом же клубе и мирно разошлись, причем Миха видел, что Андрей ушел один, в отличие от Балу. И вот, спустя три часа, Горшок всё ещё немного пьяный заявляется к нему. Не знай Князь Мишу, решил бы, что тот и впрямь пришёл проверить, во грехе он проводит эту ночь или страдает от жары в одиночестве. – Я домой еле дополз, какая баба?... Ног не чувствую. Ещё и упал на лестнице, потому что лифт, блять, не работает... – оправдываясь, Андрей чешет затылок и сладко зевает, мечтая о возвращении в кровать. Но мечтам сбыться в скором времени не суждено точно, поэтому Князев решает, что держать Миху на пороге некрасиво, хоть и пришёл он, когда не ждали. – Давай, проходи уже. – Не знаю, ё-моё, брюнетка какая-нибудь, ты же таких любишь... – Миша игнорирует всё, кроме риторического вопроса Князева, который и прозвучал-то между делом, но на сбитую голую коленку в свете подъездного освещения всё-таки смотрит. У Андрея ровные почти безволосые ноги, сиреневый синяк с бордовым подтёком немножко портит вид. Горшенёв плечами пожимает, будто уже сомневается в своих словах, и идёт следом за Андреем, слегка пошатываясь. Обоих ослепляет ярким тёплым светом кухонной люстры, Андрюха просто жмурится, а Миша от неожиданности обеими ладонями закрывает лицо. – У тебя все девчонки с тёмными волосами, – услышав это, Князев старается сдержать удивленный вздох. С каких пор такая проницательность и наблюдательность? Андрей никогда о своих вкусах не говорил, он точно помнит. Да и в целом тема отношений между ними никогда не затрагивалась. У них с Мишей дружба с полным игнором существования женщин. Нет, интрижки, конечно, бывают и у того, и у другого, но вслух их обсуждать не комильфо, слишком мелко это всё, поэтому каждый делает вид, что романтические отношения – дело вторичное, телесное и несерьёзное, а вот дружба и группа – в приоритете всегда. – Никого тут нет, – Андрей машинально ставит чайник, даже если пить не будут, хоть отвлечёт себя немного: – Чё случилось-то, Мих? – не поворачивая головы. – Можно останусь? – Горшенёв вообще не очень любит обниматься, по этой части у них, скорее, Андрей, но сейчас Миха откровенно виснет на друге со спины и подбородок тоскливо кладёт ему на плечо. Одной рукой поперёк живота Андрея перехватывает, другую оставляет плетью болтаться вдоль тела. Не ожидавший подобного рода нежностей Князев неловко жжёт палец спичкой, цокает, но Горшенёва с себя не сбрасывает. Старенькая газовая плита недобро шипит на чайник, синим цветком подогревая его дно. Засмотревшись на огонь, Андрей даже не оборачивается на Мишу, чужая печаль через прикосновение уже просочилась ему в диафрагму. Всё и без слов ясно. – Опять дома пиздец? – без сочувствия глухо спрашивает Князь, он знает, Миша сочувствие не терпит, особенно – при свете лампы, когда лицо видно, когда глаза в глаза. Вот в темноте пожалеть можно, а на свету – никогда. Не раз бывало, что они вдвоём оставались на точке и болтали часами обо всём подряд, убрав и без того слабое освещение. Горшок говорил, чтобы комары и бабочки на лампочку не летели, Андрей знал, зачем. – Нет. Просто, – Князев каждый раз чувствует, когда Миша врёт. Но не давит и не пытает его тупыми вопросами, не шутит даже, сам признается, когда устанет в себе носить. – Оставайся, мать с отцом на даче опять со своими помидорами на грядках. Чё они там хотят вырастить в бывших болотах, не знаю, – не стряхивая Миху с себя, Князь перемещается к шкафу, где хранится чай с юбилейным печеньем. Как привязанный, Мишка топает за ним, дышит в ухо и делает собой так невыносимо жарко, что впору бы прогнать его на стул, но Андрей так не умеет. Не с Мишей. Из открытого ящика сладко пахнет ванилином и специями, чёрно-красная жестяная банка «Пеле» отставляется в сторону, никакого кофе, а то до утра не уснут. В квартире все окна настежь, на форточках куски старого уже запылившегося городом тюля, чтобы насекомые не заглянули в гости, но жара стоит почти дневная, ветра в Питере как назло нет. «Какой нахрен чай, чтобы совсем свариться?» – думает Андрей, но насыпает заварку прямо в кружки. Притихший Горшенёв следит за его движениями, не спрашивая ни о чём, сам выключает плиту, когда чайник начинает свистеть, и закидывает руку обратно на Андрея. Кожа под его ладонью уже влажная, да и по виску у Андрюхи стекает прозрачная капелька пота, шутка ли рядом с плитой стоять. О том, что он тоже добавляет температуры, Мишка даже не думает. – В душ пойдешь? – спрашивает Князь, переставляя дымящиеся кипятком кружки на подоконник, будто предутренняя духота способна хоть немного их остудить, Миша семенит следом. – Мать только чистую постель застелила, убьет меня, если ещё одна простыня в земле будет. Или спи на диване, – запрещённый приём срабатывает почти всегда. В душ Горшенёва Андрей не отправляет только в совсем уж бессознательном состоянии, когда есть вероятность, что Мишка из плаванья попросту не вернётся. – Пойду в душ, – даже не препятствуя, отзывается Миха. Ему тоже жарко, ещё и Андрей горячий, как печка, хотя на нём даже футболки нет. – Полотенце дай. – В стопке на стуле в комнате, любое бери, – Князь одновременно и рад, и разочарован, когда Миша от него отлипает. Именно отлипает, потому что футболка Горшка приклеилась к влажной спине Андрея ровным пластом, Князю кажется, что у него даже задница вспотела, несмотря на то, что Мишка к этому месту и не прижимался особо. С освобождением становится немного легче, но под холодную воду всё равно тянет. Спровадив Горшенёва в душ, Андрей лезет под кран на кухне, умывается шумно, плечи обтирает, грудь, руки по локоть и шею, заливая бывший некогда белым кафельный пол. Из ванной слышится лёгкая брань, особенности водопровода – либо кухня, либо душ, третьего не дано. Замерев у подоконника, Князь честно ждёт Миху минут пять. Он смотрит на одинокое яркое окошко в соседнем доме, кто-то тоже не спит в этот поздний час. «Вряд ли к хозяину ввалился лучший друг, чтобы попроситься на ночёвку», – мысленно рассуждает Князь. Зная ночной Питер, Андрей решает, что там либо расчлененка с перестрелкой, либо выяснение отношений между наркоманами, либо лютая оргия. Бросив попытки всмотреться в крошечный огонёк чужой жизни, Князев решает убраться с кухни, чтобы жёлтый свет люстры не раздражал глаза. В спальне отчего-то прохладнее, темнота успокаивает, и его вновь начинает клонить в сон. Просыпается Андрей, когда мокрый – зачем только полотенце просил – и холодный Миха прижимается к его раскалённому боку всем телом. Им не впервой засыпать вместе, ничего криминального в этом ни один, ни второй не видят, не голые же, в самом деле. Хотя, по правде говоря, Князев старается не думать о нормальности подобных ночёвок, Горшенёв его в этом поддерживает. Вдвоём им спится лучше, чем по одиночке. Несмотря на то, что Андрей знает, что Горшок никогда не оставляет залётных девиц с собой в кровати до утра – либо уходит сам, либо не всегда вежливо просит свалить. Миша в свою очередь знает, что у Князя непереносимость любых тел рядом с собой во время сна – выдуманные миры так затягивают, что Андрюха по ночам то пинается, то дерётся, то ржёт во весь голос, а может и целые диалоги на разные голоса вести. По утрам ему лень оправдываться перед непонимающими за своё поведение. – Отец домой не пустил, – шепчет Миша, думая, что Андрей уже не слышит и спит, но, конечно, надеется на утешение. Вдохнув поглубже, Князь поворачивает голову к другу. Рассвет уже почти наступил, но в комнате по-прежнему спасительные сумерки. Завтра репетиция в обед, выспаться бы, но Миша так льнёт, так выпрашивает немного внимания, что Андрей сдаётся, гори она огнём эта репетиция. Глядя на Горшка, Князев уже не в первый раз думает, что готов вечность смотреть на него, а с такого, как сейчас, – мокрого, протрезвевшего и ищущего защиты в нём единственном – вообще бы глаз не сводил. Рука в мокрых волосах тут же холодеет, Князь гладит его, как большого кота – пальцами расчёсывая ото лба к затылку. А Миша изучает лицо Андрея с близкого расстояния своими огромными глазами, не отворачиваясь и, вроде бы, не моргая даже. Смущает дико, но нужно держать марку, потому Князев не отводит взгляд, лишь улыбается осторожно-задумчиво. – Прорвёмся, Мих, – и оба они знают, что это не просто слова. Если Андрей что-то обещает, значит, он в этом абсолютно уверен. Значит, так всё и будет. Горшенёв как-то разом обвивает его всеми своими нескладными длинными конечностями, как удав, только не душит, а выражает благодарность. – Ты, если такое еще будет, не думай даже, приходи сразу, – Князь зевает, но сразу же продолжает: – Понял? – Миша неуверенно кивает ему, но Андрей рад даже такому ответу, хоть не спорит. – Спи теперь, завтра чё-нибудь придумаем. Балу говорил, вроде, кто-то из знакомых сдавал квартиру...недалеко, – уже в полудрёме шепчет Князев и, несмотря на жар сплетённых тел, тычется лицом в шею Миши, стремясь стать еще ближе. – Ага, – так же сонно отвечает Горшенёв, ногой сбивая мешающее тонкое одеяло подальше. Кружки с невыпитым чаем так и остаются на подоконнике встречать горячее летнее утро.