crumble into pieces

— Зачем ты снова пичкаешь меня этим? Эти таблетки убивают меня изнутри. Лаборатория, что была чисто и совершенно лишь белого цвета, словно сдавливала, топтала да ломала оставшиеся и без того хрупкие косточки парня. Дотторе ненавидел яркий свет, посему единственным источником света была перегоревшая лампочка, что мигала слишком раздражающе часто. Итэру показалось, что она, доживая свои последние минуты, билась в предсмертной агонии. Парень завидовал, ведь уже долгое время он желал лишь одного – начать чувствовать хоть что-то да умереть, но вместо этого тьма поселилась в его душе, чтобы царствовать и касаться своими костляво-мёрзлыми пальцами. Итэр чувствует привкус своих слёз на своих обкусанных губах: резкие, солёные, такие же, как те дрянные таблетки-наркотики с послевкусием неистовой печали, которые Доктор постоянно ему суёт. — Сомневаюсь, что внутри тебя еще осталось хоть что-то, что могло бы еще разрушиться. Хочешь сказать, что ты всё ещё нормальный живой человек? — кривая усмешка Дотторе медленно вытянулась в дикий звериный оскал, отчего светловолосый испуганно вздрогнул, — ты ведь знаешь, что не в моих интересах мучать людей, особенно тебя. Однако когда твои воспоминания начинают проявляться, и ты начинаешь жалкие попытки убить меня, это ужасно раздражает, милый. Поэтому иногда тебе приходится потерпеть и такой гадкий вкус наркотиков. Но я это делаю для твоего же блага. Такое вкусное тело и не менее вкусные внутренности не должны остаться без должного внимания. Поэтому будь и дальше хорошим мальчиком и дай мне исследовать тебя, — он подошёл к парню медленно, словно бешеный зверь подкрался к своей жертве, дабы откусить лакомый кусочек. Испуг сковал ребра Итэра, не позволяя сделать привычный вдох. Ужас не дозволял даже пошевелиться. Схватив парня за волосы с животной силой, Доктор начал гладить его нежно и аккуратно, словно он – хрустальная ваза, которой он гордился. Итэр ощущал страх, что царапался где-то там внутри. Эти острые когти сжимали сердце, оставляли отметины на легких и мешали нормально дышать, — действительно хороший мальчик. А теперь открой ротик. И Итэр, не успев даже понять, чего от него желали, почувствовал во рту два пальца, облаченные в латекс. Таблетки-наркотики успешно оказались на языке младшего. Дотторе проталкивал их всё дальше, а Путешественник пытался судорожно сглотнуть, удерживая рвотные позывы. Он давился, задыхался и душился от вкуса кислоты во рту, которая приносила лишь новые рвотные позывы. Картинка смазывалась перед глазами то ли от подступивших слез, то ли от того, что Итэр вот-вот потеряет сознание. Пересилив себя, он всё же сглотнул эти таблетки и недовольно поморщился. — В который раз убеждаюсь в том, какой ты умница. Давай продолжим, — Предвестник берет в свои руки скальпель. — С-снова? Ты шутишь?! — зрачки Итэра сузились от подступившего шока. Ему захотелось наконец выплеснуть все свои эмоции, закричать так, чтобы сорвать свой чертов робкий и неуверенный голос навсегда, но ему было слишком страшно. — Неужели я настолько сильно ударил тебя вчера, что твой мозг не сумел уцелеть? Однако для того, чтобы сообразить, не нужно много ума, можно обойтись спинным мозгом, чтобы сложить два плюс два. Я буду обследовать тебя каждый день по несколько раз. А тебя никто не просит делать что-то невозможное. Просто сиди тихо и не двигайся. Разве это так сложно? — последний вопрос Дотторе выделил с особой яростью и напором в голосе. Его губы дрожали в оскале, а сам он медленно закипал. Итэр дрожал, как осенний листик, что вот-вот упадёт с ветки, и нервно пытался отодвинуться подальше. Однако через несколько секунд взгляд Предвестника потеплел. Словно это не он только что унижал Итэра и смотрел на него так, будто хотел зарезать его этим скальпелем, — уж прости, милый. Это, конечно, будет больно, но ты должен потерпеть. Ты ведь знаешь, что я желаю для тебя лишь лучшего. И только я знаю как нужно за тобой ухаживать. Он ничего не ждал, сразу же сделал пару глубоких порезов на руке Итэра со зверским фанатизмом и желанием. Он был максимально аккуратен и профессионален в своём деле, поэтому лишь рукав рубашки Итэра измазался кровью. Порез за порезом, мазки крови, горькие слёзы, что скатывались с щек светловолосого и просьбы, которые едва были слышны. Итэру хотелось верить, что Доктор – лишь художник, который выплескивает своё обожание на холст. Путешественник боялся взглянуть на открытую рану на своём запястье, однако Дотторе, казалось, хотел полюбоваться такой красотой светловолосого подольше. — Знаешь, милый, ты сделал меня эгоистом. Эта жалкая рана на твоей руке ничтожно мала, мне недостаточно. Я хочу увидеть всего тебя во всей красе. Я хочу разорвать твои рёбра, открыть их, словно маленький ребёнок открывает подарок, чтобы насладиться твоим видом сполна, — Дотторе коротко поцеловал Итэра в шею, впиваясь зубами в тонкую кожу.