Doggy style

Они просто просыпаются одним воскресным полднем вместе, все трое в одной постели, комната затоплена сероватым светом, и только на щеке у Хансоля белое, словно сметана пятнышко. Чихо ворочается под покрывалом, тянет его на себя и недовольно морщит нос, но потом всё-таки разлепляет заспанные глаза и с совершенно потерянным видом таращится на Бёнджу. Тот отвечает ему таким же невыразительным взглядом. Не то чтобы они никогда не спали вместе в одной постели — где они только вместе не спали — вот только всё вдруг оказывается неожиданно неловким. Хотя каким оно должно быть, когда три лучших друга просыпаются в одной постели голышом, а у зажатого посередине Хансоля вся шея и грудь в тёмных пятнах засосов? — Я пойду завтрак приготовлю. Яичницу какую, — неуверенно бормочет тот и, перевалившись через Чихо, выходит из комнаты. Завтракают они в полном молчании — неуютном и вязком — Чихо колупает вилкой яичный желток, Хансоль рисует кетчупом пентаграммы на лапше, а потом Бёнджу предлагает замять. Он сам не понимает, как это происходит, как он вообще доходит до этого. Вот только что жевал кусок подгоревшей яичницы, а сейчас сидит с открытым ртом, только ребята смотрят на него недоверчиво. Хансоль опускает глаза и кивает. Чихо пожимает плечами и, торопливо дожевав завтрак, выметается из кухни. Шуршит и гремит чем-то в хансолевой спальне, ругается негромко, а потом хлопает дверь — Хансоль вздрагивает нервно — и они остаются вдвоём. Минус один. Бёнджу ёрзает на стуле неловко, разглядывает краем глаза Хансоля: у того из-под чёлки кончик носа торчит, смешной, бледный, чуть тёплый — Бёнджу помнит. Из вчерашнего вечера помнит, хотя большинство ощущений словно в вязком тумане. — Я домой. Зайду на днях, о'кей? — Бёнджу не хватает духу извиниться как-нибудь, хотя они ведь вроде бы замяли это дело. Хансоль опять кивает, словно послушный глупый телёнок. Бёнджу узнаёт, что молчание с лихвой делится на двоих. Так они и живут — три весёлых, старых друга. Красивых, добрых, лучших. Пьют пиво по вечерам пятницы, футбол смотрят, изредка на улицы выбираются и тогда тонут в яркости сеульских огней, в своём беззаботном веселье, в своей молодости. Тогда мир на самом деле кажется лучше и многое — очень многое — забывается, только на его место приходит что-то новое. (только у Бёнджу часто остаётся лишь зияющая пустота, в которой изредка мелькают алые всполохи) У них слишком много нового дерьма, чтобы заботиться о чём-то, заброшенном далеко в прошлое. А Бёнджу это всё почему-то трахает в последние дни, хотя лучше бы позаботился о новой работе, раз со старой выперли: за прогулы, за смазливую мордашку, за то, что не понравился сыну босса. Мало ли кому Бёнджу не нравится, вон, Хансолю он тоже в первый раз морду надрал, а сам с трещиной в ребре дома валялся, а теперь не разлей вода, братья почти. Мало ли, ха. Они валяются в гостиной в квартире Чихо — Бёнджу лениво щёлкает кнопками на пульте, пока Чихо и Хансоль лениво перебрасываются подушками. За окном холодный снежный вечер, но им хорошо и уютно, и накопившаяся за день усталость, словно мягкий пушистый плед накрывает с головой. Бёнджу едва клюёт носом и довольно улыбается: правда, сегодня хороший вечер, слишком хороший, ну. — Чихо, отцепись, мне отлить нужно, — канючит Хансоль, когда тот придавливает его к дивану и пытается заломить руки за спину. — Терпи, раз в плен попался, — ржёт в ответ Чихо и стаскивает Хансоля на пол — тот едва не заезжает пяткой в нос Бёнджу, потерявшему на минуту бдительность. Сцепившись в клубок рук и ног, они с грохотом прокатываются по коридору, едва не снеся полку для обуви. — Идиоты! — с восторгом орёт Бёнджу и раскладывается на диване морской звездой. Они возвращаются минут через десять: Хансоль на подгибающихся от смеха ногах, Чихо следом за ним — растрёпанный, раскрасневшийся — падают на диван по обе стороны от Бёнджу и сдавленно хохочут над чем-то своим. Бёнджу тычет локтями им в под рёбра, мол, мне не нравится быть не в теме, рассказывайте уже, я тоже посмеюсь. Хансоль затихает, закидывает ногу Бёнджу на бедро и смотрит внимательно блестящими тёмными глазами. От этого взгляда становится неуютно, хотя в нём столько тепла, что ли. Бёнджу уже думает отстраниться или отвернуться хотя бы, когда сзади прижимается худой и горячий Чихо, кладёт подбородок ему на плечо и дышит шумно в шею. Бёнджу не видит, но уверен, что тот улыбается, как чёрт улыбается, как скотина распоследняя. — Ну чего, — обречённо тянет Бёнджу, прикрывая глаза. Чихо щекотно посмеивается ему в шею. — Помнишь чего? — вдруг спрашивает он, и Бёнджу вздрагивает. Он, может, весёлый и тупой, но ребят своих хорошо чувствует. — Неа. И это правда почти: он на самом деле с той ночи ничего так и не вспомнил, только тепло чиховского бока на коже осталось и ощущение хансолевых ладоней на плечах. Странное вообще чувство, как после сна, в который с головой погружаешься и думаешь, что целую жизнь проживаешь, а это всё фейк, обманка. Сон уходит, оставляя за собой лишь запах пива и кожи — ну, Бёнджу думает, что это именно она, — и на его место приходит что-то смутно похожее на разочарование. — У тебя лицо до сих потерянное, придурок, — шепчет Хансоль. — Не было ничего, если тебя так волнует. Ты такой пьяный был, что шевелился едва, хотя целоваться упорно лез, — он тычется носом Бёнджу в плечо, как щенок, соскучившийся по хозяйской ласке. Бёнджу молчит долгие полторы минуты, залипает куда-то в потолок, думает. Какие у него классные ребята — весёлые, красивые, лучшие. Думает, что же он такое замял в прошлый раз, если не было у них жаркого звериного секса, только поцелуи пьяные и неуклюжие обжимания. — Задолбал, — рычит Чихо и подминает Бёнджу под себя. Смотрит зло, только что-то в его взгляде едва ли не весёлое проскальзывает, и от этого у Бёнджу мурашки по коже, но уже через пару секунд его колотит почти: Хансоль улыбается хитро краешками губ и льнёт к бёнджуновому рту. К ощущениям, оставшимся с той ночи, добавляется ещё и это — успокаивающие тепло и мягкость, а следом — тупая боль от укусов Чихо на подбородке. Бёнджу ворочается, не зная, к кому податься первому, тянет Хансоля за волосы, а Чихо за рукав футболки, потому что нестерпимо хочется оказаться ближе. Потолок перед глазами начинает вертеться, и Бёнджу узнаёт, что поцелуи с лихвой делятся на троих.