любить под наркотиками

ваня устал от жизни, в которой нет планов, нет путёвых интересов, нет желания что-то менять. ваня снова нажрался какого-то дерьма, как шавка голодная принял цветные витаминки прямо с рук незнакомого, вероятно приезжего парня. ваня думает о маме, о друзьях; какого-то чёрта отдельными мыслями думает о нём, пока валяется в полуобморочном состоянии в углу коридора, где его никто не видит, и ловит взглядом мутные силуэты на стенах, на потолке, на полу. среди них вырисовывается тот давно знакомый, что с волосами светлыми и печальными глазами, часто смотрящими с поганым сожалением после несостоявшейся дуэли. «кис, я готов извиниться». поздно было раскаиваться и признавать ошибку. думать нужно было раньше: когда лились нескончаемым потоком необдуманные слова, когда резал по живому, оголял обиды, вытаскивал наружу того маленького, наивного и не видящего ничего плохого ваню, у которого папа космонавт, разведчик, лётчик — человек, о котором думать можно только хорошее, примеру которого следовать хочется и стать кем-то великим. боре легко говорить: отец его любит, уважением в городе пользуется, ведёт сына-умничку по своим стопам, может обеспечить тому хорошую жизнь, перекрыть ошибки молодости. киса, как оказалось, тоже по стопам объявившегося недавно горе-папаши пошёл — только он не стал врачом, не начал лечить людей, не написал, блять, диссертацию по медицине и не прославился как благородный, хороший человек, придерживаясь светлого пути в жизни и не сворачивая на тёмную дорожку, — он начал толкать дурь и употреблять и прославился как проблема города, за которой менты гоняются, чтобы в очередной раз затащить в отделение, смешать с говном, напомнить о невыполненных обещаниях бросить, измениться к лучшему. ваня не готов простить борю, потому что тот заставил его по-новой почувствовать себя никчёмным, не способным докопаться до истины и узнать о родителе и стыдливо подавить невольно подступающую к глазам влагу, перенаправляя все чувства в ставшей вечной спутницей жизни агрессию. ваня точно не готов, но при каждом дерьме, происходящем в жизни, полагается лишь на него. надёжно ведь. так было всегда: в девять хенкин помогал обрабатывать раны и клеить пластыри на колени и отвечал на все возмущения, что так нужно; в двенадцать, по-дружески заботясь о здоровье, почти через драку отнимал сигареты, когда сам после первой продолжать сначала не хотел; в пятнадцать говорил, что ваня заслуживает лучшего, когда тот жаловался на продлившиеся неделю отношения и жалел об упущенном; в семнадцать... он просто рядом. просто забрался в самое сердце, запутался там, прижившись за рёбрами, и вынуждает чувствовать под препаратами непонятную, ошибочную, непризнанную любовь. кажется, это и есть то самое лучшее. киса 22:34 я ваще не знаю, где я киса 22:46 знаю. у ритки ваня судорожно суёт два пальца в рот, царапает нёбо и глотку давно не стриженными, поломанными ногтями, плюётся желчью, чувствует противную горечь на языке. глаза в мутных, жгучих слезах, а пустой, обожжённый кислотой живот безостановочно тревожат спазмы — он чувствует себя жалким, теперь сидя уже на полу в изолированном от толпы туалете, буквально залитом вонючим морским бризом; трясущимися руками измазывает и без того перепачканный экран слюной и исправляет многочисленные ошибки в словах, пока старается набрать сообщение закреплённому контакту. киса 23:01 какой-то чувак угостил. меня сука выворачивает без остановки. мне так хуёво здесь киса 23:16 бля, борь, пожалуйста

хэнк 23:17

выхожу

ваня знал: боря сорвётся, пойдёт к нему, вытащит из этой ямы. боря срывается. бросает незаконченное сочинение, игнорирует вопросы членов семьи, собирающихся ложиться в кровати, выходит прямо в домашнем и накинутой сверху куртке, потому что больше тянуть нельзя; потому что там киса его ждёт и он обнимет при встрече, извиняться начнёт, будет шептать в бреду о том, что не заслуживает такой дружбы, ничего не заслуживает. ему мир подарить хочется, когда голос срывающийся выдаёт то, что сидит в проблемной кудрявой голове. — борь, — звучит родное такое на грани истерики, когда ладонь тяжёлая опускается на плечо, тормошит, на себя тянет, не брезгуя даже, — сука, ненавижу. себя ненавижу, понимаешь? нажрался, блять, как свинья. опять нажрался, а я маме обещал... лучше бы подох здесь и всё, — ваню колотит по-страшному, он за ткань, в камуфляж окрашенную, хватается. слёзы по щекам бегут уже далеко не из-за физических ощущений. — хенкин, я тебя люблю, прикинь? серьёзно люблю. только ты меня не люби в ответ, окей? я тебе нихуя хорошего не дам, я всё испорчу. ты знай просто об этом и никому вообще не говори. никому... боря губы искусанные в обиде поджимает, кивает и обещание даёт, что не скажет. помогает подняться, умывает старательно, держа лицо чужое над ванной, и, обхватив крепко, позволяет выйти из прокуренной квартиры, стены которой сохранят в себе искреннее признание, так и оставшееся без ответа. завтра утром ваня снова позабудет о своей любви до следующей вечеринки.