Я для тебя останусь - светом

      Волны шуршали так невесомо на фоне, что глаза закрывались сами собой. Так спокойно, так хорошо. Боже, как же хорошо. Веки тяжёлые, каменные, даже больно немного открывать глаза, хотя тень покрывало все лицо. Шляпа, такая забавная соломенная шляпа, как из фильмов, надеваешь на лицо и можно лежать на солнышке хоть весь день. Под лопатками песок горячий, но не обжигает, мягкий, светлый, ни одного камушка. Так хорошо. Голова лежала на чужих коленях. От этих колен не хотелось отлипать, хотелось остаться здесь навсегда, чтобы солнце не прекращало греть, чтобы море шуршало солёной пеной у кромки, чтобы песок грел спину. Чтобы князевская рука гладила вот так, совершенно правильно, так, как нужно Мише. — Мих, — Сонный голос, хриплый, будто обладатель провел лет сто без разговоров. Миша не шевелится, даже глаза не открыл, замер, дышал глубоко, размеренно, грудь тяжело поднималась и опускалась. Можно подумать спит, но Князь такое видел уже слишком много раз. — Миха, — Уже чуть настойчивее. Чайки, громкие такие, но море без них совсем не море. Где-то на берегу, много дальше от них кричали дети. Эти звуки тоже громкие, но Мише нравится, он расплылся в улыбке, потому что ему нравятся дети, если бы тело не было налито свинцом на каждый сантиметр, он бы резво поднялся и поскакал вслед за надувным мячиком. — Миша, просыпайся, — Голос у Андрея, как самый приятный звук на свете, – когда этим голосом он произносит имя Горшка, то пальцы на ногах у того всегда поджимаются. Старый зонт держался, но качался так опасно, при каждом дуновении ветра. Он был с дырками, весь грязный, Балу отдал, Андрей вот выбросить хотел, но применение нашлось. Забавно, что после ворчания о старых вещах именно под этим зонтом Князь и сидит сейчас, скрытый от опасного для него солнца. Мише смешно, очень смешно каждый раз мазать Князева сметаной, он краснеет как варёный рак, шипит от каждого прикосновения и глазами стреляет, но позволяет себя трогать. На коленях у него хорошо. Мише не хочется открывать глаза, потому что свет, проникающий сквозь дырки в соломенной шляпе всё-таки резал зрак, а от криков чаек начало звенеть в ушах. Горшок поморщился, двинул головой, и к мокрым волосам прилипли песчинки. Уткнулся носом в бедро, перевалился полностью на бок и вдохнул любимый запах. От шорт пахло пролитым на него пивом, а от кожи чем-то молочным, таким вкусным, что рот слюной наполнился. Горшок ничего не видел перед собой, но на ощупь нашел князевские руки и переплел пальцы. Подушечками гладил чужие костяшки и улыбался. Как же хорошо. Звон в ушах начал раздражать, но это все не важно, главное, что у Андрея такие мягкие ноги, а ещё рубашка расстёгнута, так что если подобраться поближе, можно целиком всем лицом к его животу прижаться, пощекотать нежную кожу щетиной, может даже слегка прикусить, чтобы наконец не просто представлять, а ощущать во рту по-настоящему. Горшок на пробу лизнул и красные круги перед глазами вспыхнули. Сколько лет? Столько не посчитать, а каждый раз как в первый, восхитительно прекрасно. — Миша, просыпайся, нам пора. Голос у Князя нисколько не заставляет пошевелиться, он как всегда разрешает ему все. Андрей всегда ему все разрешал, смотрел со смехом на самые дурацкие желания, гладил дурную думалку, как сейчас, отбросив шляпу в сторону. Порыв ветра вскружил соломенное недоразумение и унес куда-то за деревья. — Ну чо ты, Княже, ещё рано, давай ещё чуток побудем здесь, — Горшок наконец неохотно заворчал, веки плотнее сжал, пытался ухватиться кончиками пальцев за сумрачную тень полудрёмы. Ногти Князя приятно чесали кожу головы. Миша, как большой кот, замурчал бы, если бы умел, прохрипел только что-то бессвязное, и улыбнулся во весь рот. — Мишенька, пойдем. Уже обеими руками он обнял чужую талию, прижал к себе, силился слиться воедино. Атомами клеился к князевской коже, жмурился и часто сопел, как обиженный ребенок. Так хорошо, так хорошо, Господи, так давно не было хорошо. — Дюш, я остаться хочу. Хочу тут, с тобой, хочу остаться здесь навсегда. Будешь со мной? Вода такая теплая, накатывала на ноги, не укрытые плавными линиями тени. Соленая наверняка, как кожа у Андрея, а ещё свежая, хотелось лицом окунуться и смеяться долго, громко, чтобы заглушить и птиц, и детей и даже звон в ушах. — Ты боишься? — Вопрос звучал прямо над ухом, почти вплотную, так что кожей можно было ощутить дыхание, сбитое, прерывистое. — Нет, ё-мае, конечно нет, ну ты чего, Андрюшка. Я с тобой ведь, это, как его, останусь. Куда я от тебя. Не страшно мне ничего, чего там бояться то, — Он сам себя не слышал, и хорошо, не слышал как хрипят связки, — я никуда не уйду, я с тобой останусь. — Тогда открой глаза. Свет. Так много света, ничего от него не защищало, он проник вглубь, в самые далёкие уголки, разрушал, строил что-то новое, уничтожал все, и вновь создавал жизнь. Там, где только что была кровь уже росли цветы, и Миша не знал, ему смеяться или отпустить. Может уже пора разжать руки? Может пора открыть глаза? — Миша, открой глаза! Миша, пожалуйста! — Князь вдруг совсем далеко кричал, его утянула назад неведомая сила. Андрей кричал так, будто это последнее, что он мог, и Мише на секунду всё-таки стало страшно. Под пальцами больше не было ощущения его кожи, ткани шорт, песка, даже ветра нет, нет и солнца, и тени зонтика, нет забытой книги где-то у воды и улетевшей шляпы. Все звуки поглотил один звон, бесконечный, он уже был внутри, пробрался через уши в самое сердце, обосновался там и нагло заполнил всю душу подчистую, очистил. Миша вообще ничего не чувствовал, и ему хорошо. Он устал чувствовать, думать, слышать. — Миша, Миша, я рядом! Я рядом, слышишь, я тебя не брошу, ты только не уходи, я ж все что угодно сделаю! Андрей плакал, и к этому внутреннему "хорошо" каплями откуда-то сверху накрапывала грусть. Лицо почему-то было мокрое, стало холодно, а в голове голос Князева эхом. Без света темно, холодно и одиноко, без света он один совсем, нет песка и солнца, нет чужих коленей и нет зонтика. От света так сильно не хотелось уходить, только глаза так сильно жжгло, невыносимо. — ... А мы на Кипр полетим? Только бы Андрей не уходил, его уже ни на секунду не отпустит, потому что даже сквозь ничто чувствует тепло рук. У Андрея пальцы в мозолях, но все равно мягкие, ласковые, такие правильные рядом с Горшком, такие, какими только любить. — Полетим, ты только глаза открывай. И Миша открыл глаза. Больно, совсем не хорошо, так больно, что сразу скрутило живот, больно всему телу до одури, до невозможного дикого страха. И только рука Андрея всё ещё теплая, рядом. И сам Андрей рядом. Он больше никогда не будет один.