Пальчики

Звезды сыпятся грязным дождем в ясные глаза, мутят отливающую тинной голубизной реку, и вода в полутьме комнаты окрашивается вином. Мерно скрипят шестеренки мира, планета скучно-долго вращается, вызывая сонливость, за окном снова буря. Лишь только она сияет, как богиня, сошедшая с небес в эту гниль повседневности, сквозь шторм белесыми руками чертит созвездия в глади небесных вод и с любопытством невинного дитя гладит каждую поверхность эфемерными красивыми пальчиками. В этой Вселенной она выглядит чертовски неправильно и глупо — молодая плоть ее светится в темноте забытыми звездами; ресницы хлопают в непонимании, хотя скорее в понимании бедности мира и рьяном игнорировании этого факта — и вобщем она смотрится как пианистка без шахматных клавиш перед полным залом бомонда. Соната до минор звучит по-детски неуверенно, но девочка все старается выжать из инструмента эмоции клещами и не заплакать от досады. Опять криво и по-божественному ужасно, она снова черканет ручкой прямо по вене сегодня ночью, но промахнется, потому что у нее кривые пальчики. А у нее — стройные, тонкие, аккуратные. Такими бы фильтр у алых губ зажимать да по плечам холодом водить. Бар «Фоли-Берже» закрыт на реставрацию уже год. У нее нет имени — она неизвестная миру богиня звезд и грез, слетевшая с далеких кристаллов где-то миллион лет назад, но так и не показавшаяся Богу. Она так дивна в своей скомной наивности, расплавляет складки ночной ткани своими красивыми ледяными пальчиками и капает слезами на клавиатуру за «Лунной сонатой». Глупость, боже. Леша безразлично перебирает множественные вселенные отмороженными руками и смотрит на божество с презрением земного раба. Ее пальчики настойчиво ведут по пояснице морозом и порхают замороженными бабочками перед глазами приторно-тошно. Леша сыпет ей на чудесное милое личико горький пепел фиолетовых сигарет и глумливо усмехается афоризме горения пепла на скулах, искладывая английской поэзией в французском синтаксисе заходы темного светила ей на лицо. Она внезапно всхлипывает то ли в шоке, то ли в восхищении, потому что стихи всегда великолепнее божественных существ и их подобных, потому что складные строчки малюют на стенах блики не хуже винного заката в очах Бога. Гроза за окном отливает зеленым прахом и изумрудным огнем в ее глазах, и бесы думают, что это поэтично. Леша мирится со следами ее помады на щеках, с отдаленными звуками ее мерных позвякиваний грозного рояля и с ее нахождением так близко, отвратительно близко. Под кожей эфемерно отдаются последние аккорды минорных сонат, мягкие прикосновения красивых пальчиков к божественной материи. Но Леша не терпила, это глупо, боже, как глупо приравнивать диссациотиков к двуличным и конченым кретинам сего мира. Леша миллион раз выслушивает оскорбления на французском в «Фоли-Берже», горестно опускает глаза в асфальт, такой больной и пустой асфальт, и крошит свои отвратительные пальцы на грязь мостовой в бесконечной печали. Она больно плачет над фортепиано, прижимает окровавленные эфемерные красивые пальчики к своей по-девичьи худой груди и плачет кристаллами звезд на клавиши, рождая новый шедевр. Она, хоть и недостойная яркой боли, гордится виноградным статусом под аккомпанемент винных скандалов в голове. Боль дурманит ей мысли, затягивает прочнее корсет на худом теле и капает в солнечные глаза соленым распадом. Леша впервые понимает, как ей больно, и вторит про себя ее плаксивые речи о бледности стихов на мостовой с окровавленными пальцами на худом асфальте. Ее горькие глаза смотрят в зеркало бытия с беспомошьностью юной Аве Марии, она гладит искаженное водой отражение своими поломанными эфемерными пальчиками, молитвенно склонив темную голову перед фантомом божественного образа. Леше хочется разбить кружку об ее голову, об зеркало, об этот фантом. Внутри бесятся бесы под Баха и командуют ломаными пальцами живо, молниеносно, чтобы играли на натянутых ниточках быстро-быстро, без остановок на вдох-выдох. Леша, задыхаясь, бьется о стекло и слышит внезапную тишину. Дождь за окном осколочно отбивает окончание Токкаты в алых глазах. Она птицей стучит в груди, стонет так ярко-наивно, звездными искрами сыпется на костер бездны и рыдает-рыдает сутки напролет, на французском больно отстукивая симфонию о вечном. Ее когда-то красивое личико теперь изуродовано строчками слез, и Леша никогда в жизни не выдохнет приторное «не плачь, солнышко» ей в алые губы. Ее когда-то красивые пальчики теперь обмотаны грязью красных тряпок, и она больше не может творить. Ее когда-то поэтично изумрудные глаза теперь лишь куски неживого оксида хрома третьей валентности в грозовых облаках реальности. Ее когда-то девичья худая грудь теперь всего-то ненужный кусок тела — уродливого, по-божественному ужасного, как кривые пальчики ведьмы-пианистки перед бесовским оскалом бомонда. «Распаду подлежат сонаты, цветы, все письма и стихи» — пеплом стекают холодные строки забытой поэзии по хмурому вину рек.